«После Пророка» Часть 2 Глава 10

ЧАСТЬ 2 АЛИ

Глава 10

То было, конечно же, кульминацией Али, да-да, тем самым мгновением, которого так жаждали Али и его сторонники. После ошеломляющей победы в Битве верблюда позиции Али казались незыблемыми. Но он, должно быть, чувствовал, что вот этот дар, который, как он считал, наконец-то праведным образом попал в его руки, вдруг почему-то стал разваливаться именно с того момента, когда он впервые им овладел. К тому времени он уже четыре месяца был халифом. Судьбой ему было предначертано оставаться в этом сане всего лишь четыре с половиной года.

Если поверить ранним исламским историком, то рассказ о кратком правлении Али приобретет эпические размеры классической трагедии. История, поведанная ими, станет историей о человеке, которого погубила собственное благородство, честность и неподкупность которого входили в сложный клубок противоречий с его несклонностью идти на компромиссы со своими принципами, о правителе, которого предали непостоянство его сторонников и злые умыслы врагов. И всему этому суждено было случиться, ибо уже на заре своего восхождения, с самого начала возник трагический разрыв.

Али получил халифат при смутных обстоятельствах. То были обстоятельства, запятнанные убийством Халифа, хотя в тот момент Али не только не контролировал ситуацию, но и делал все, чтобы не допустить этого убийства. Но, что бы то ни было, убийство состоялось, да еще при таких, прямо скажем, скверных обстоятельствах. Все то, чему он на протяжении всех двадцати пяти лет посвящал свою жизнь, а именно сохранению единства в Исламе, духовному прозрению и праведности в предпринятом деле терпели провал. Потрясающая решительность Али бороться с разногласиями, то бишь с фитной, настигла его самого и поглотила его.

История парадоксально жестоко обошлась с ним. Остерегайся своих стремлений – вот эта мысль часто навещала его. Она навестила его и в тот день, когда он блуждал по полю рати, читая молитвы над каждым погибшим и не желая больше видеть подобных дней. Он принес свои извинения перед Аишей, проявив к ней милосердие, и сделал бы это, если даже Аиша не сочла бы нужным просить его об этом. И вот это милосердие, исходящее из природы Али, по сути дела, сыграло злую шутку – оно не только не спасло его от того, чего он больше всего боялся, а начинало работать против него. Али еще не знал об этом, но он только что вступил на тропу реальной войны.

Эта война была не против Аиши, а с гораздо более внушительным врагом, который просто ожидал своего часа. Да, да, в Дамаске Муавия спокойно ждал того момента, когда гражданская война затянет в свое горнило Али и его сторонников. Страшные останки после убийства Османа все еще висели над кафедрой главной мечети Дамаска, и все еще являли собой живое напоминание об первородном грехе правления Али. Но Муавия не видел резона в том, чтобы начать первым войну, поскольку был шанс, что эту работу за него проделает Аиша. И когда Аиша потерпела поражение, правитель Дамаска решил взять узды правления в свои руки. При этом Муавия трезво рассчитал, что если Али оказал благородство в обращении с Аишей, то это же благородство послужить катализатором гибели Али.

Изящная извилистость четырехсложного имени правителя Дамаска – Му-а-ви-я — кажется идеальной для проклятий шиитов, которые будут копиться в сердцах сторонников Али на протяжении грядущих столетий. И если Муавия и является воплощением зла на устах и в умах шиитов, его можно назвать одним из тех, кто смог после гибели Али удержать Ислам от падения своим политическим чутьем и властью. Однозначно назвать Муавию злодеем нельзя, хотя по внешности он походил на злодея: выпяченный живот, воловьи глаза, ноги, опухшие подагрой. Но с другой стороны он обладал изощренным умом. И, несмотря на отсутствие у него всех добродетелей Али, в Муавие преобладали преимущества стратегического мышления и политической ловкости.

Правление Муавии в Сирии было ровным. Его любимой поговоркой было «ничто мне не нравится больше, чем журчащий родник на спокойной земле». Но требовались определенные способности, чтобы придать жизни подобную непринужденность. По его собственным словам, он был «человеком, благословенным терпением и осмотрительностью», искусным притворщиком, то есть, человеком с положительным византийским чутьем политика, которое позволяло ему обернуть все в свое преимущество без всяких излишеств в своих действиях.

Однажды Муавия спросил одного из своих полководцев: «Как далеко заходит ваша хитрость?» Ответ полководца был таков: «Я никогда не позволял втянуть себя в ситуацию, из которой не знал бы выхода». Муавия на этот, казалось, гордый ответ военного дал свой ответ: «А я никогда не попадал в ситуацию, из которой мне нужно было спасать себя».

Пройдет восемь столетий, и Никколо Макиавелли напишет свой фундаментальный труд труда «Государь». А Муавия уже был тем самым верховным экспертом в завоевании и удержании власти, дальновидным прагматиком, имевшим огромный успех в искусстве и науке манипулирования, будь-то с помощью подношений, подхалимства, разума или исключительно рассчитанного обмана. Отец Муавии, Абу Суфьян, был одним из богатейших и самых властных купцов Мекки, владел целыми поместьями и особняками в богатом торговом центре Дамаске задолго до того, когда Мухаммеду явились первые откровения. И хотя Абу Суфьян был в оппозиции Мухаммеду, родовые узы его сына простирались до самого Пророка. После фатах, когда Мекка открыла свои врата Исламу, Мухаммед приблизил к себе Муавийу в знак единения Ислама. Восьмая жена Пророка после смерти Хадиджи, Умм Хабиба, была сестрой Муавийи, и он назначил ее брата на завидную должность одного из своих писарей. Так что Муавийа мог утверждать о том, что присутствовал в комнатенке Аиши в предсмертные дни Мухаммеда. И если другие и не помнили об этом, то не в их интересах было заявлять сие во всеуслышание.

Муавийа был назначен правителем Сирии Омаром, вторым халифом, а затем переутвержден Османом, не в последнюю очередь, ибо Муавийа был из рода Умеййадов, троюродным братом Османа. Он же обладал выдающимися способностями. К тому времени, когда Али стал халифом, Муавийа уже правил Сирией двадцать лет, и вся ему подвластная территория, а она охватывала современные Турцию, Ливан, Сирию, Иорданию, Израиль и Палестину, стала его личной вотчиной, центром его собственного правления.

До сих пор любые действия Муавии в целях борьбы за халифат, как-то не бросались в глаза. Поговаривали, что он сам был задействован в убийстве Османа, что, то самое тайное письмо, которое так разгневало мятежников, было состряпано Марваном по приказу Муавии. Шли слухи, что именно Муавия удерживал подкрепление, которого просил у него осажденный халиф. Была ли истина в этих слухах, всегда останется тайной, но Муавие нравился такой ход событий. Ведь если бы слухи оказались верными, то они указывали на его силу, в противном же случае, подчеркивали бы его честность, верность двоюродному брату. Так признать их или отрицать? Тем или иным образом слухи играли на него. Если люди хотят видеть его в роли кукловода, который за сценой искусно дергал за веревки, так тому быть. Он показывал себя человеком, игнорировать которого во все времена становилось немудрым поступком.

Между тем, он, казалось, был доволен тем, что укрепил свое положение, и стал ожидать терпеливо в окружении роскоши. Да, да, его дворец в Дамаске, известный под именем Аль-Хадра, Зеленый, и названный так за потрясающий по красоте зеленый мрамор, использованный в облицовке этого дворца, превосходил по своей красоте дворец Османа в Медине. В то же время народ не выступал против него, как это было против Османа, возможно, из-за щедрости и беспощадности правителя. В действительности же, он гордился тем, что был щедрым и беспощадным в равной степени, именно в той мере, каким ему нужно было быть.

Однажды он так и заметил окружающим: «Даже если между мной людьми будет связь хотя бы на волосок, я не позволю нас разделить. Если люди будут держаться за эту связь, то я ослаблю хватку, если они ослабят ее (эту связь), я ее удержу». А что касается любого признака недовольства, он поговаривал: «Везде, где можно будет пользоваться бичом, я не применю свой меч, везде, где достаточен будет мой язык, я не применю свой бич».

Недовольство, порой возникающее в Муавие, не походило на гнев диктатора, а было чем-то более изящным и посему уж очень леденящим. Как отмечал один из его полководцев: «Всякий раз, когда я видел его склонившимся, скрестившим ноги, хлопающим глазами и повелевающим молвить слово, мне всегда становилось жаль того, к кому он обращался». Муавия невозмутимо и самое противное ему, а именно, когда его начинали звать сыном поедателя печени. Конечно же, он усматривал в этом насмешку, ибо в традициях того общества прозвище по матери считалось оскорблением, словно потомок был незаконно рожден. Муавия как-то попускал эти насмешки, приговаривая при этом: «Я не могу стать между людьми и их языками, коль скоро они станут между нами и нашей властью». И, вообще, почему бы не запретить все эти прозвища? Прославленный образ Хинда, матери Муавии, забившей себе рот печенью Хамзы, работал на него. Любой сын такой матери мог снискать к себе если и не страх, то уважение, а Муавиййа имел и то, и другое. Его боялись и уважали все. Но не Али.

Как только Али вступил на халифский трон, он решил радикально разрушить режим Османа. С этой целью он велел всем правителям провинций вернуться в Медину. Явились все, кроме Муавии. Дамаск взял и просто отмолчался. Муавия вовсе не желал, чтобы его сместили. Напротив, он хотел обратного.

Советники Али предупреждали, что Муавия не явится, если Али заблаговременно не утвердит его на посту правителя. Вместо того, чтобы угрожать Муавие, советовало окружение халифа, с ним лучше заигрывать, вести политическую игру. Пусть он отсиживается в Дамаске, поговорите слащаво, заманчиво с ним, пообещайте ему с три короба, настаивали советники, гладишь и дело сдвинется. Один из полководцев так и заявил Али: «Если вы переубедите его, и он принесет вам присягу в верности, я постараюсь свергнуть его. Клянусь, я напою его водой, а потом отведу в пустыню и оставлю его там глазеть на тыльную сторону того, о лицевой стороне которого он и понятия не имеет. Тогда вы не понесете утраты, не почувствуете вину».

Али не согласился: «Несомненно, то, что предлагаешь мне, есть лучшее для этого мира. Но мне не по пути с этими коварными схемами, будь они задуманы вами или Муавией. Я не поступлюсь своей верой, применяя подобные обманы. Я не позволю подобных презренных людей быть рядом со мной. Я никогда не назначу его губернатором Сирии даже на пару дней».

С той самой поры победы в битве верблюда прошло четыре месяца. Муавия был губернатором Сирии, не принеся при этом присягу верности Али. К тому времени он, вконец, ответил на все требования Али повиноваться ему, ответил открытой враждебностью. «Али, будь тверд и стоек как крепость, — писал он, — или ты найдешь пожирающую войну от меня, все будет вокруг пылать и полыхать. Убийство Османа стало скрытым действом, заставившим поседеть, и никто не отомстит за него, кроме меня».

Несмотря на советы окружающих Али людей, ответ халифа был свирепым: «Клянусь Аллахом, если Муавия не даст мне присягу в верности, он ничего не получит от меня, кроме меча!».

«Вы бесстрашны, Али, — говорил один из советников, — но не зачинщик войн».

«Вы, что, предпочитаете мне быть гиеной, загнанной в его логово, пугающейся каждого звука гальки под ногами? — возражал Али. – Как мне потом править? Не хочу быть в таком положении. Клянусь Богом, он ничего, кроме меча от меня не получит!»

Его советники прекрасно понимали, что Али был самым лучшим воином, тем воином, который ненавидел войны, а в особенности, гражданские. Да, он бился в сражении верблюда, доказав свою решительность, он не был зачинателем этого сражения. Он делал все, чтобы избежать его. А сейчас, несмотря на всю его злость, он все-равно желал бы избежать кровопролития, веря в то, что Муавия тоже разделяет с ним ужас гражданской войны.

Одни говорят, что Али был наивен и даже глуповат. Другие утверждают, что тщеславие ввело Али в заблуждение, а его колебания в начинании военных действий против Муавиййи были колебаниями правдивого, честного человека против того, кто отличался в этом от него. Задним умом человек всегда является мудрым. С уверенностью можно сказать лишь одно: в противостоянии Али и Муавии, по одну сторону стояло право, по другую — политическая изворотливость. И лишь верующий человек мог поверить в торжество права.

В надежде оказать давление на Муавию, Али повел свое испытанное сражениями войско из Басры на север в Куфу, поселение, расположенное на расстоянии 150 милей от Дамаска. Он подготовился к переброске войска. Намек был ясен: если Муавия хочет войны, то весь Ирак восстанет против него.

Бывший гарнизонное поселение Куфа превращался в процветающий город на берегу Евфрата, с россыпью вилл, построенных бывшими правителями города при Османе вдоль этой благодатной реки. Али предложили занять особняк бывшего главы гарнизона Куфы, но он отказался. Он назвал эту виллу Гаср аль-Хабал, «замком коррупции». Свою штаб-квартиру он устроил в скромном кирпичном доме у городской мечети. Не будет более этих дворцов из зеленого мрамора, фаворитизма подельников и родичей, не будет более воровства выделяемых средств, заявил Али, и восстановится правление праведности. Куфийцы за эти слова полюбили Али.

Пребывание халифа в Куфе превращало этот город в столицу Исламской империи. Жителей города больше не звали провинциальным сбродом или захолустными бедуинами. Они жили в сердце Ислама, а Али был их правителем. Этот расцветший город привлекал к себе освобожденных рабов, крестьян, купцов и ремесленников, как и сегодня, когда быстрорастущие города притягивают к себе людей перспективами широченных возможностей, как реальных, так и иллюзорных. Персы и афганцы, иракцы, курды принимали решение остаться в Куфе, ибо вот эти новые обращенные в Ислам люди до той поры считались мусульманами второго сорта. Здесь же, в Куфе, их принимали как равных. Арабизм Омара, Умеййадизм Османа остались в прошлом. Али, самый близкий к Пророку человек, вернет Исламу идеал более совершенного союза всех верующих.

Али никогда не думал, что переезд в Куфу будет постоянным. Он намеревался отрегулировать конфликт с Муавией и Сирией и вернуться в Медину. Но ему не суждено будет вернуться в родные края. Принятие им решения остаться в Куфе обусловило то, центр власти в Исламе начал смещаться с Аравии. Тому же способствовал сам Муавия. Отказав в признании Али халифом, Муавия породил проблему. Именно эта проблема привела Али в Куфу, именно эта проблема и превратит Ирак в колыбель шиитского Ислама.

Может быть, неизбежно было то, что рано или поздно властный центр Ислама выйдет за пределы своей колыбели, и куда же ему было переместиться, как в Ирак. Плодородные низменности Междуречья, богатые пастбища степей Джазиры к северу традиционно считались настоящим центром Ближнего Востока. Великие города античной славы – шумерский Ур, в ста милях вниз по реке от Куфы, столица Ассирии Ниневия, расположенная около Мосула на севере, знаменитый Вавилон в сорока милях на север от Куфы, персидская жемчужина Ктесифон, раскинувшаяся недалеко от Багдада – все они располагались в Ираке. А теперь вся эта земля вновь превращалась в обширный географический и сельскохозяйственный центр огромного региона, который приобретал решающую значимость в управлении всей империей. Али и Муавия были хорошо осведомлены об этом.

Судьба на этот раз посмеялась над Омеядскими аристократами Мекки. Власть, которая совсем недавно была в руках Османа, была безвозвратно утрачена в пользу новоиспеченных иракцев. Зачем надо было оставить центр Ислама в Аравии и перемещать его в Ирак? Не это ли было оскорблением, позорным жестом приглашения «провинциальных жуликов», которые так горячо поддерживали Али. Оставались ли Мекка и Медина в стороне? Превращались ли эти города лишь в центры паломничества, расположенные в сотни милей от центра империи? Становились ли эти города сторонними наблюдателями развития исламского вероисповедания, колыбелью которого они являлись?

Четко обозначились проблемы мекканцев. Их потомки будут в будущем правителями Ислама. Но они никогда не будут жить в Аравии. Пройдут века, мусульманская власть будет сосредоточена в Ираке, Сирии, Персии, Египте, Индии, Испании, Турции, но никогда не в Аравии, которая будет отрезана от исламского мира. Доисламская изолированность Аравии предотвращалась лишь паломничеством. Пройдет тысячи лет, пока Аравия не возвратит себе хоть какую-то политическую силу. Это случится в восемнадцатом веке в центральном высокогорье Аравии, где возникнет фундаменталистская ваххабитская секта, которая совершит насильственные набеги на шиитские святыни в Ираке и даже затронет своими агрессивными действиями священные мест поклонения в Мекке и Медине. В двадцатом и двадцатом первом веке семейство Сауд войдет в союз с ваххабитами и расширит их влияние по всему миру. Аравия, которую теперь называют Саудовской Аравией, финансируемая своим нефтяным богатством, вернет себе верховенство в Исламской империи, которое она когда-то упустила в своей истории. Ей будут пособничать, ее будут подстрекать жадные до нефти круги Запада, даже если она будет взращивать настроенных к борьбе против Запада суннитов-экстремистов.

Но вернемся к нашей истории. Для Муавии оставалось лишь одно – призвать свой народ на войну против Али. Позиция правителя Сирии была бы намного сильнее, если бы он смог не просто призывать к войне, но и требовать ее. Он все еще «держал за пазухой» рубашку Османа и отрубленные пальцы Наили. Теперь же надо было все это выставить напоказ и взвинтить ситуацию. Опираясь на содействие самых талантливых современных пиарщиков, он захотел украсть у Али славу и благородство и примерить их на себе.

Первое, что сделал Муавия, он обратился к поэтам. Это для вас может показаться странным, так как на Западе поэтов вообще не признают. Но в середине седьмого века на Востоке поэты были настоящими звездами. Особенно к этой касте относились поэты-сатирики, их бесконечно цитировали, их творения скандировались. Стихи писались не для того, чтобы можно было насладиться их чтением. Стихи писались для того, чтобы их легко можно было бы выучить, запомнить, повторять, и не в литературных салонах того времени, а на улицах, в переулках, на рыках и мечетях. И чем острее был стих, тем он и его автор были популярнее, тем чаще повторялись строки среди людей.

Порой бывало и так, что стих создавал смертельную опасность для автора. Был случай, когда одна популярная поэтесса написала стих, посвященный восхождению Мухаммеда к власти в Медине, где была такая строка: «Мужчины Медины, неуж-то вы — рогоносцы, неужто вы дадите этому проходимцу прибрать к рукам ваше гнездо?» В ответ за причиненную своими стихами боль она ночью получила удар мечом прямо в сердце. Слово проникло так же быстро, как распространялись ее стихи, и другие стихоплеты Медины, относящиеся критически к Пророку, как-то быстро свернули свои неблагожелательные помыслы и стали писать оды в его хвалу.

В двадцать первом веке весь западный мир содрогнулся от реакции мусульман на карикатуры Мухаммеда в Дании. Пошли слухи, что в Исламе нет обычая сатиры и посему такая реакция. Напротив, в Исламе она, конкретно, существует, и связана с войной. В седьмом веке сатира была потенциальным оружием, и эта тенденция все еще сохраняет свою силу. Салман Рушди своими «Сатанинскими стихами» совершил переполох в Исламском мире только потому, что это произведение было чрезвычайно сведущей сатирой. Обыграв тему коранических стихов и хадисов о Мухаммеде, Рушди задел за живое. На Западе сатиру считают абсолютно безвредной, самое лучшим юмором на Западе является сверхострый юмор, «сверхострый» в переносном смысле слова, в Исламе же это словов приобретает буквальное значение. Слово, как первое оружие на войне, может пролить кровь.

Сатира, как правило, направлялась на врага. Надо иметь изящный, изворотливый ум, каким он был у Муавийи, чтобы увидеть силу сатирических стихов, которые, казалось, оскорбляли его, ставя его мужской потенциал под вопрос, обвиняли его в слабости, если тот не вступит в открытый бой с Али.

Некоторые из этих стихов написал и даже подписал двоюродный брат Муавийи – Валид, который приходился к тому же сводным братом Осману – тот самый деятель, который подогрел ненависть к третьему халифу своими пьяными выходками в куфийской мечети. Вот, что он писал в своих стихах: «Муавия, ты теряешь время, словно молодой верблюд, рвущийся спариваться, но ограниченный в стенах Дамаска и ревущий там, но не способный сдвинуться. Боже мой, если пройдет еще день без отмщения Осману, уж лучше, чтобы твоя мать была бы бесплодной. Не позволяй змеям ползти на себя! Не будь слабаком с усохшими предплечьями. Подари Али войну и окрась его волосы в проседь».

Другие призывали Муавийу «подняться высоко над седлом в стремени» и «ухватить за завесу возможностей». Но самым популярным в Дамаске стихом был тот, в котором ясно говорилось о противоборствующих сторонах. «Я вижу Сирию, возненавидевшую правление Ирака, — говорилось в нем, — и народ Ирака, возненавидевший Сирию. Они ненавидят друг друга. Они называют Али своим предводителем, но мы отвечаем, что довольны сыном Хинда».

Такие стихи не могли циркулировать по городу без одобрения и без ведома Муавийи. То было часть политики правителя Сирии, чтобы поднять в людях дух войны, дух, которым можно было бы легко манипулировать. В действительности, духом народа манипулируют по сей день даже в самых демократических странах мира. Помните, как ложно представили агрессию против Ирака в 2003 году, назвав ее реакцией на атаку Аль-Каиды 11 сентября 2001 года.

Муавия объявил войну письмом: «Али, чтобы ты принес обет верности каждому Халифу, тебя приводили к ним, словно верблюда тянули за привязь через нос, — писал он, словно Али был не Халифом, а был как минимум самозванцем. Он обвинил Али в развязывании «тайного и открытого» мятежа против Османа. Убийцы Османа были «твоим остовом, помощниками, руками, окружением». Народ Сирии всеми силами стремится бороться против тебя, пока ты не сдашь убийц. Если ты сделаешь это, то Халиф будет выбран шурой среди всех мусульман. Народ Аравии привык держать это право за собой, но они упустили его, и право это сейчас находится в руках народа Сирии», то есть в руках у Муавийи. Правитель Сирии был готов сам претендовать на халифат.

Ранним утром лета 657 года оба войска встретились на равнине Сиффин, к западу от Евфрата, в том регионе, который сейчас называют северной Сирией. Воодушевленное войско Али преодолело 500 милей вдоль реки от Куфы. И чем дальше они шли, тем воздух становился прозрачней, суше, чем в низовьях Евфрата. Долина постоянно сужалась. Степные скалы уступали место плодородным пастбищам Джазиры, к северу виднелись заснеженные вершины гор, а исходящая илистая, широкая и коричневая по цвету река в Куфе превращалась в реку с быстрым течением в результате паводков.

Победи оно сирийское войско, то перед ними оказалась бы вся Сирия и ее корона – Дамаск, все каналы, деревья, экзотические фрукты, Зеленый Дворец с его мраморными надворьями, инкрустированными жемчугом тронами, журчащим фонтанами. Сама идея фонтанов, этих источников прозрачной, свежей воды в таком изобилии, что ею можно было пользоваться просто для забавы? Да, за это стоило бороться.

Тысячи вооруженных воинов не проходят тысячу миль, чтобы заключить мир, но когда войска достигли Сиффина, то было вопросом чести для каждой из сторон, показать себя стороной пострадавшей и отнюдь не агрессором. На протяжении недель они сдерживали все свои порывы, принимая участие только в поединках и отдельных стычках. Даже эти столкновения были где-то ограничены. Во время молитв, как и тогда, три раза в день, воины отделялись, удалялись на полмили, чтобы помолиться. «Когда наступала ночь, — вспоминал один из воинов, — мы ехали друг к другу, чтобы посидеть и побеседовать друг с другом».

Между предводителями тоже проходили беседы. Промеж войск был сооружен богато украшенный шатер, с каждого угла которого развевались знамена. Здесь Али и посланники Муавии испытывали решимость друг друга. Муавия имел полное преимущество в этих переговорах: он полностью осознавал страх Али перед гражданской войной и искал пути обратить этот страх в свое преимущество. И чтобы достичь этой цели были пути, менее дорогостоящие, чем прямые военные действия.

Даже тогда, когда Муавия публично потребовал от Али отречься от халифского престола, он предложил ему альтернативное решение. Он предложил Али избежать войны и поделить империю между собой. Муавия себе взял бы Сирию, Палестину и Египет, а Али оставил бы контроль над Ираком, Персией и Аравией. Ровно эта граница де-факто проходила между Персией и Византией до арабского завоевания. Муавия по существу предлагал двух халифов вместо одного.

Неудивительно, что Али отклонил это порочное предложение с негодованием. Но даже если это предложение Муавийи было обречено на провал, оно послужило еще одним средством насмешки над Али. В идеале, если Али в тот момент, под давлением этого предложения начал бы войну, Муавия стал бы пострадавшей стороной, а Али – агрессором. Взамен Али пошел на следующий шаг, чтобы избежать сражения: он подъехал к шатру на середине равнины и вызвал Муавию на поединок. Голос Али донесся до первых рядов обеих сторон. Эта дуэль могла бы разрешить весь вопрос и избежать кровопролития.

Начальник штаба Муавийи Амр, полководец, прославивший себя завоеванием Египта для Ислама, настаивал на том, чтобы Муавия принял вызов. «Не подобает тебе отказываться от этого вызова, — сказа он с чувством чести воина. – Предложение сразиться в очном поединке справедливо».

Но Муавия довольствовался тем, чтобы решил оставить честь и славу Али. Он был намного практичен. «Это не справедливо,- возразил Муавия, — он убивал каждого, кто выходил с ним на поединок». Этим доводом Муавия не оставил возможности ни для никаких решений, кроме одного – непосредственного военного действия.

Али вернулся к своему войску и обратился к нему. «Сирийцы дерутся только за этот мир, в котором они могут быть тиранами и королями, — сказал он. – Если они победят, то искалечат жизнь и веру вашу. Одержите победу над ними, а не то Бог отнимет вашу веру и не вернет ее вам!» Войско вторило ему, и по мере возрастания этой поддержки, он все более призывал их быть свирепыми в борьбе с неправедными. «Поборите врага, — говорил Али, пока вражеские лбы не будут расщеплены сталью мечей, а брови не будут рассечены над подбородками и грудью».

На этот раз не было перерывов на молитвы, на этот раз прекратились взаимные посещения для умилительных бесед. Сиффинское сражение продолжалось три дня. Оно было столь ожесточенным, что продолжалось и ночью. Ночь воплей, так они назвали эту вторую ночь, за ужасающие вопли людей, находящихся в смертельной агонии, за вопли, которые сегодня можно уподобить воплям животных, сбитых автомобилями, ползущими на обочину дороги, дабы помереть там.

Самого Али чуть не убили. Стрелы летели так плотно и стремительно вокруг него, что, как отмечал свидетель, «его двум сыновьям, Хасану и Хусейну, было очень трудно отбиваться щитами от стрел». Они призвали Али двигаться быстро, дабы не стать открытой мишенью для врага. Знаменитый ответ Али, воплощение истинного самообладания в сражении с противником, стало предзнаменованием тому, чему суждено было случиться.

«Сыновья мои», — произнес Али, — «этот роковой день неизбежно настанет для вашего отца. Быстрые движения не отсрочат его, и какая разница для вашего отца, он настигнет смерть свою или смерть настигнет его».

Смерть не настигла Али в Сиффинском сражении. Когда солнце в пятничное утро взошло над горизонтом, сражение было почти выиграно. Сирийские ряды дрогнули, иракцы хоть и медленно, но неумолимо продвигались вперед, несмотря на потери. Окончательная победа была в двух шагах, являлась вопросом времени, требовалось максимум несколько часов, чтобы разгромить противника, а может, все так казалось.

Амр убедил Муавию в том, что если сражение нельзя выиграть силой, то можно победить хитростью. Необремененный узами духовного лидерства Муавия в хитрости чувствовал себя как рыба в воде. И уж кто, как не он, мог пойти на все ухищрения под прикрытием веры. Дали приказ: не отступать, ну и, конечно, не сдаваться, принести несколько копий Корана. Эти копии распределили среди предводителей конников, а тем повелели нанизать на копья страницы Священной книги. С нанизанными страницами Корана этим всадникам требовалось прорвать ряды врага. Таким образом, Муавия не стал поднимать белый флаг, а вместо него поднял страницы Корана.

Ни один белый флаг не подействовал на воинов Али так сильно, как это сделали пергаментные листы Корана, развевающие на копьях противника. Посыл был таков: прекратите борьбу во имя Бога, не проливайте кровь мусульман на святые листы Корана, поднимите руки вверх как мусульмане. К тому же Муавия повелел свои всадникам так, на случай, если этот посыл будет не услышан, кричать во всю: «Пусть Книга Бога станет судией между нами!»

Али был потрясен этой сценой. Нанизывать листы Корана на копья – это уже было богохульством. Воины Али понимали, что такие действия противника – это было чистая и простая уловка. «Они подняли Священную книгу дабы обмануть нас, — призвали они своих воинов, -они просто хотят перехитрить нас».

Половина воинов узрели эту уловку, другая половина не увидела ее. «Если нас призывают Книгой Бога, — говорили они,- то мы тоже должны отвечать призывом. Мы не можем воевать против Корана». И вопреки приказам своих предводителей, они начали слагать свои оружия. И Али, который буквально был на грани от победы, видел как ее от него уводят. «Клянусь Богом, — говорил он своим воинам, — говорю вам, вас обманули!» Но довод был сильней: нельзя поднимать оружие против веры. Имидж залитого кровью Османа Корана был все еще свеж в памяти людей, они не собирались совершать такое кощунство во второй раз.

Увидев такое положение дел, Муавия быстро послал глашатая, который встал межу двумя войсками и прочитал послание своего правителя. Отныне вопрос, кто должен стать халифом, решается не людьми, а Богом, не на поле сражения, а самим Кораном. Пусть каждая из сторон изберет доверенных, которые проведут суд и решат этот вопрос, пользуясь единственным авторитетным источником – Кораном. Окончательным решением будет таким образом решение Бога.

Надо сказать, что это предложение поддержали обе стороны, ибо Муавия сформулировал его в очень благочестивых терминах. Людям Али казалось, что любой суд, ведомый Кораном, так или иначе, отдаст ветвь первенства Али. Но сам Али не был обманут. Сама идея суда для решения вопроса преемства халифата, не только подтверждал его изначальное право на халифат, он так же превращал Коран в основу для переговоров. Впервые в истории Коран стал политическим инструментом.

Али был полностью переигран. Чтобы ни произошло, он ясно видел, что как Муавия управлял ситуацией, один из самых мирских людей использовал веру против одного из самых благочестивых людей. С войском, который отказывался продолжить борьбу, Али не оставалось ничего делать, как согласиться на этот суд. «Не забывайте, что я приказывал вам продолжить борьбу, — сказал он своим воинам. – «Ваше поведение разрушит мощь, уничтожит право и унаследует покорность. Позор вам! Вы уподобились трусливым верблюдицам, копающимся в мусоре. Не видеть вам больше славы!».

Не прошло и года после вступления Али на халифский престол в Медине, как произошло Сиффинское сражение. Не прошло и года, как он почувствовал, что его правлению приходит конец. Он был всего в нескольких шагах от триумфа, но все повернулось вспять, часы начали обратный отсчет, который приведет к концу правления Али.

Назад След.

%d такие блоггеры, как: