«После Пророка» Часть 2. Глава 6

ЧАСТЬ 2 АЛИ

Глава 6

Если вы, мой читатель, верите в судьбу, то, впрямь, подумаете, что судьба не давала и малейшего шанса Али взойти на престол халифа. И что когда он стал им, двадцать пять лет спустя после смерти Мухаммеда, он тем самым словно подзадорил судьбу и предрек последующую за этим трагедию. Его «прокатят» не раз и даже не два, а три раза за эти двадцать пять лет, и все эти годы по его же словам он жил «с пылью в глазах и шипами во рту».

Пыль и шипы – живой образ обитания в изгнании, и не в физическом, а в предначертанном изгнании, когда лишаешься надежд и своего «я». В то же время для Али этот образ был жестоко парадоксальным. Лев Бога был одним из многочисленных титулов, которым удостоил его сам Пророк. А сейчас перед нами стоял Абу Тураб, Отец Пыли, титул, малозначащий для жителей Запада, но столь важный для арабов.

Одни говорят, что его прозвали Абу Турабом из-за пыли, который клубился вокруг его коня в гуще событий на поле брани, другие утверждают, что однажды Мухаммед нашел своего молодого племянника, который был погружен в медитацию молитвы, когда вокруг него бушевала песчаная буря, и его белое одеяние было покрыто слоем пыли. Третьи говорят, что это прозвище пришло от первых лет проживания в Медине, когда Али трудился в поте лица, таская камни и воду, образ защитника тружеников, мост между первыми арабскими мусульманами и грядущим поколением новых мусульман.

Все три версии имеют право на существование, и во всех трех версиях пыль являлась знаком славы и почета. Как и сейчас, в наши времена, правоверные шииты все еще собирают пыль песков Наджафа, в городе, где стоит златоглавый храм Али, в сотне милей от Багдада, прессуют эту пыль в небольшие кругляшки-цилиндрики и кладут их перед собой, когда молятся. Прикладываясь к этим кругляшкам лбом, они соприкасаются со священной землей.

На протяжении многих веков шииты всего Ближнего Востока считают высокой честью, если их бренные телеса находят последний приют в священной земле Наджафа. И если раньше их обернутую в саван плоть доставляли в ковровых рулонах на мулах и верблюдах, то сегодня ту же операцию проделывают на автомобилях и грузовиках. Похоронная процессия несет покойника и обходит храм Али в Наджафе или храм сына Али, Хусейна, в Карбале, и только потом отправляется к громадному кладбищу Вади-ас-Салам («Долину мира»), чтобы потом, в Судный День, когда потомок Али, Махди, восстанет вместе с Али и Хусейном, чтобы положить начало новой эре, эре истины и справедливости.

Но в те дни после смерти Мухаммеда истина и справедливость казались далеки от Али. «Горе Ансарам Пророка и его роду, — писал один из Мединских приверженцев. – Сузилась земля под ногами Ансаров, а лица их стали черными как сурьма. Мы стали истоком рода Пророка, и его последним пристанищем. Уж лучше бы Всевышний в тот самый день, когда положили его в могилу и наполнили могилу землей, умертвил бы всех нас, чтобы мы не пережили своего Пророка. Нас унизили».

Хашимитский поэт более лаконично высказался по этому поводу: «Нас обманули самым чудовищным образом».

Они в одночасье стали обездоленными, ибо их лишили того, что они считали праведным, их лишили Ислама. И это чувство обездоленности въестся глубоко в души и сердца шиитов, нанесет нетленную рану, и подпитает чувство ненависти к западному колониализму, взорвет мир Иранской революцией, гражданской войной в Ливане, а уж на пороге двадцать первого века войной в Ираке. Вот эта обездоленность и стала тем самым кличем, причиной, почему классическое антиколониальное произведение Франца Фанона «Проклятые этой Земли» 1960 года стало бестселлером в Иране, жители которого позволили себе изменить название этой книги (книга имела название «Обездоленные в мире»), чтобы приблизить ее к извечной проблеме шиитов. Наступит время и шииты выступят за Али, вернут себе, пусть и в бою, свою долю. Но вначале были пыль и шипы.

Шипы не заставили долго ждать. Несмотря на то, что многие уже выстроились в очередь, дабы публично принести клятву верности избранному халифу Абу Бекру, человек, которого просто игнорировали на выборах, оставался дома в кругу семьи. По его словам он держал траур по умершему Пророку, и это было на самом деле так. Отказ Али явиться и дать обет верности Абу Бакру было таким же ясным жестом открытого неповиновения и серьезного вызова. И если бы Али выдержал паузу, то мединские ансары по всей вероятности отказались бы от обета и последовали бы за ним, сокрушив тем самым решение шуры. Али надо было потянуть на себя, и довольно быстро, поэтому Абу Бакр поручил это дело Омару. и этим совершил ошибку и усугубил ситуацию.

Привлечение воинственного Омара к решению деликатной задачи являлось по меньшей мере неудачным решением Абу Бакра. Храбрость и решительность Омара как предводителя войск были вне сомнения, также несомненна была его репутация человека кнута, мужлана, не утруждающего себя словесными тонкостями. Он не был тонким, деликатным, что и доказал в полной мере в ту самую ночь, когда собрав группу вооруженных людей, он повел их к дому Али. Омар окружил своими людьми дом, и сам встал прямо перед дверью. Он зычным голосом призвал Али выйти и принести обет верности Абу Бекру, а иначе, пригрозил он, он и его люди подожгут дом Али.

Позднее Али признается, что если бы у него было хотя бы человек сорок в поддержку, то он сразу же вступил бы в противостояние с Омаром. Но в ту ночь рядом с Али были только члены его семьи, мы их называем Ахль уль-Бейт, Люди Дома. Али выбрал путь пассивного сопротивления и не сдвинулся с места.

Увидев, что на все его угрозы, призывы убить самых близких людей Мухаммеда, Али просто не отвечает, Омару ничего не оставалось делать, как предпринять физические действия и вломиться в дом Али. Он так и сделал, коротким разбегом он со всей силой выдавил дверь в жилище Али. Дверь под весом огромного Омара (рост его составлял 180 см) настежь распахнулась, и он не смог остановиться, ворвался в дом и сшиб с ног Фатиму, стоявшей по другую сторону двери. А ведь Фатима была вот уже несколько месяцев беременна третьим внуком Пророка!

Одни говорят, что ее серьезно раздавило. Другие утверждают, что она сломала руку, когда падала. Но все согласны с тем, что даже сам Омар был ошеломлен, увидев под ногами согнувшуюся вдвое от боли беременную дочь Пророка. Али склонился над своей супругой, Омар, не сказав ни слова, просто ретировался. Свою точку зрения он уже высказал.

Через несколько недель хрупкая Фатима родила мертворожденного младенца мужского пола. Никто не знал, что послужило столь быстрому рождению ребенка, удар Омара или слабость и болезненность Фатимы. Как бы то ни было, Абу Бакр, или, как минимум, Омар мог бы принести свои извинения, но этого не последовало. Наоборот, они пошли на обострение.

Чтобы подлить масло в уже разгоревшийся огонь, они начали лишать Фатиму имущества, которое она считала своим. Вскоре после выкидыша она пишет письмо Абу Бакру и просит в нем свою долю от отцовского поместья – сады из финиковых пальм в огромных оазисах Хайбара и Фадака, расположенных к северу от Медины. Ответ халифа просто потряс ее. Абу Бакр ответил так: поместье Пророка принадлежит общине, а не отдельному лицу. Поместье входит в мусульманский благотворительный фонд и управляется лично им как халифом. Он не вправе раздавать средства из этого фонда отдельным лицам. Абу Бакр процитировал в письме Мухаммеда: «У нас нет наследников. Чтобы мы ни оставили после себя, все это милостыня».

Фатиме ничего не оставалось делать, как принять этот ответ. Репутация честности и неподкупности Абу Бакра была вне сомнения. Сунниты впоследствии приветствовали позицию Абу Бакра, как утверждение превосходства интересов общины над интересами наследственных прав отдельных лиц. Своим действием Абу Бакр словно заявлял: «Ты не одна из Ахл аль-Бейт, мы все из Ахль аль Бейт». А шииты тем временем поняли, что самые близкие люди из рода Мухаммеда стали не просто обездоленными, а обездоленными вдвойне: впоследствии один из поэтов это точно отразил в одном из своих стихов – «Али лишили наследства на власть, Фатиму – наследства на имущество».

Никто не стал отрицать популистского призыва в послании Абу Бакра, заключающегося в ответном письме, где халиф пресек претензии Фатимы: Дом Мухаммеда был Домом Ислама, и все в этом доме становились равными. Но как и всегда, некоторые были ровнее других. Не успел Абу Бакр отказать Фатиме, как совершил щедрый жест в отношении вдов Мухаммеда, и в особенности к своей дочери Аиши, которая получила в дар хорошее имущество в Медине, а также имущество на другой стороне Аравийского полуострова, в Бахрейне.

Это стало последней каплей терпения Фатимы. Чванливая молоденькая жена ее отца была удостоена столь высоких подачек, а ей, перворожденному чаду Мухаммеда от первой и самой любимой жены отказывают? Она так и не оправилась от выкидыша и от этой горькой несправедливости Абу Бакра. Но, может быть, самой горькой пилюлей в те месяцы после потери третьего сына, заключалась в гонении на Али, чтобы подчинить его Абу Бакру.

В связанном тесными узами обществе бойкот считается мощным оружием. Повседневное, еженедельное давление на человека делает его невидимым. Люди отворачиваются от него, друзья держат дистанцию, знакомые проходят молча мимо, смотрят сквозь тебя, словно тебя нет. Даже в мечети Али молился в одиночестве.

Парадоксально, но ровно этим же оружием пользовались в Мекке против Мухаммеда и его рода. Несмотря на свою непререкаемую власть, элита Мекки ощущала ее нестойкость и даже собирались физически расправиться с Мухаммедом. Сейчас власть таким же образом шаталась под троном Абу Бакра. Фатима продолжала упорствовать, не признавая ни власти, ни халифа. Когда она узнала о приближающейся своей смерти, то за три месяца она попросила Али похоронить ее скрытно, как и отца. Она попросила не сообщать Абу Бакру о ее смерти. И уж ни в коей мере Халиф не должен присутствовать на ее похоронах. Ее похороны должны проходить в тихой обстановке, в кругу ее семьи, в кругу истинного Ахл Аль-Бейт.

Смерть соперницы не вызвало чувства триумфа у Аиши, она была необычайно спокойна. А зачем ей надо было ликовать? Она уже имела двойную славу – вдовы Пророка и дочки преемника Пророка. Мы чуть не забыли третью славу Аиши — ведь именно ее комната служила могилой Мухаммеда.

Можно увидеть, как некоторые высоко ценят образ юной жены, спящей со своим мужем, погребенным под ее ложем. Это нечто вроде магического реализма, подобно эпизоду из книги Габриеля Гарсия Маркеса, но это не роман, это реальность. А реальность заключалась в том, что Аиша никогда более не спала в комнате, где был погребен ее муж. Все вдовы выехали из своих комнатушек во дворе мечети, каждой была дана отличная пенсия, пенсия Аиши была выше всех. Она более не ела и не спала всю свою оставшуюся жизнь в компании со своим почившим мужем, хотя вела себя так, словно она это делала.

И если она столь рьяно стремилась овладеть Мухаммедом еще при жизни последнего, эта рьяность ничуть не поубавилась после смерти Пророка. Аиша становилась основным источником хадисов, сообщений о жизни Пророка, или сунны, в большом и малом, начиная с крупных вопросов и кончая такими мелкими деталями, как, например, когда и как он умывался, какими зубочистками пользовался. Сунниты стали именовать себя именно благодаря сунне, они стали претендовать на нее, как бы то ни было, несмотря на то, что и шииты имели свое веское слово на сей счет.

Не имеет значения, сколько хадисов были приписаны к Аише, а такие хадисы исчислялись тысячами, будущее будет неблагосклонно к ней. Покуда она будет жива, ее назовут матерью правоверных, но в памяти людской она так и останется опальным символом клеветницы. В последние века консервативные клерикалы указывают на нее, когда хотят показать, какой раскол может получиться, если в публичную жизнь войдет женщина. А ведь Аиша на самом деле стала той самой женщиной, которая способствовала расколу, когда, вконец, Али стал халифом. Все то, что делала ее столь привлекательной мирскому разуму, а именно, ее амбиции, прямолинейность, упрямство, будут работать против нее в исламе, даже среди суннитов.

Какое значение имеет, насколько бледной была фигура Фатимы по сравнению с Аишей, какое значение имеет насколько молодой умерла Фатима, какое значение имеет, что ей так и не было суждено продиктовать свой ход истории, время благоволило ей. Шииты называют ее Аз-Захра, Излучающая. Может быть в жизни своей она была не столь излучающей, а прямо противоположной, бледной, скромной, держащейся в тени, это все не возымело действия. То было излучением духа, чистым светом святости, ибо кровная линия Пророка проходила через Фатиму и ее двух сыновей.

В преданиях шиитов Фатима живет в ином измерении. Она свидетельствует о страданиях своих сыновей и оплакивает их. Она – Святая Мать, сын которой пожертвовал собой, чтобы искупить вину человечества, как это сделал сын другой не менее великой матери Марии. Подобно Марии Фатиму часто нарекают Пречистой, в знак уважения к ее духовной чистоте. Подобно Марии Она будет нести траур по своему отпрыску до Судного Дня, когда, как гласит предание, она восстанет и пронесет отравленное сердце Хасана в одной руке и отрубленную голову Хусейна в другой.

Али выполнил завещание Фатимы. Он похоронил ее под покровом ночи, как и ее отца. И затем, предав ее земле, он сделал то, что он делать отказывался с тех пор, как его обманули, не выбрав халифом. Он уступил, дал обет верности Абу Бакру. Многие говорили, что скорбь и отчаяние подействовали на него, но в действительности были причины, которые заставили его пойти на этот поступок.

По мере распространения вести о смерти Мухаммеда по всей Аравии, распространялся и мятежный дух. Многие племена на севере и в центре полуострова угрожали выйти из Ислама, как минимум не платить налоги. Это было не вопросом веры, утверждали они, а просто желанием обрести племенную независимость. Отдать дань памяти Пророку – это было одно, а вот наполнять казну корейшитов – было совсем другим.

Как того желал Мухаммед, Али был верен Фатиме до самого конца, но сейчас, как он утверждал, настало время для большей лояльности. Время недовольств уже прошло. Он дал обет верности Абу Бакру ради единства перед лицом распада, ради блага общины, создания единого фронта против сил раскола. Если этот поступок являлось преобладанием идеалистических соображений над опытом, пусть это будет так. На самом деле позднее его последователи восхвалили этот поступок как акт наивысшего благородства. Но благородство Али было вне сомнений. Его наивысшей добродетелью было величайшее чувство долга.

Вместе с Али Абу Бакр мог провести жесткую линию с мятежными племенами. “Если они утаят даже иголку из того, что им дал Пророк, я буду воевать с ними”, — заявил он. При этом он не стеснялся выражений. То были простые погонщики верблюдов, он их называл «грубыми бедуинами» в глазах урбанизированной корейшитской аристократии. Тысячи арабских виршей, прославляющих чистоту пустыни, были не более чем ностальгическими идиллиями, чем позднее в Европе станут пасторальные изображения пастухов и пастушек или сам ковбой Джон Уэйн в Соединенных Штатах. На самом деле пастухи и погонщики верблюдов были особенными. Сегодня те остатки бедуинских племен, которых не поглотила еще городская жизнь, являются объектами насмешек внутри арабского мира.

Согласно Абу Бакру, так как налоги принадлежат Исламу, отказ платить налоги равносильно вероотступничеству. И если милость к человеку неверующему прописана, то, что можно предложить вероотступнику, человеку, принявшему Ислам, а потом отказавшемуся от него. Таких людей Коран не защищает, а значит можно обойти коранический запрет пролития крови мусульманина. Это харам, запрет в Исламе. Итак, снималось табу на пролитие крови, ибо вероотступник объявлялся врагом ислама. А, значит, убийство вероотступника отныне считалось халал, то бишь, разрешалось исламским законом.

Именно этот аргумент станет точкой опоры во взаимной борьбе суннитов и шиитов, экстремистов против умеренных, клерикалов против суфиев, а также более знакомой жителям Запада и вызывающей в них особую печаль борьбы аятоллы Хомейни против Салмана Рушди. Просто назовите вашего противника вероотступником и как говорят арабы – его кровь халал.

Вероотступнические войны, ридда, были такими же беспощадными, какими обещал их Абу Бакр. В течение года сопротивление племен, выступивших против мусульман, было сломлено, и мусульмане начали продвигаться на север Аравии. Казалось, что под руководством первого из четырех халифов, сунниты их нарекут рашидун, «правоверными», Ислам раскроет весь свой потенциал. Но спустя год, когда силы Абу Бакра были готовы осадить Дамаск, город к северу от Аравии, который находился под контролем Византии, Абу Бакр смертельно заболел лихорадкой. Он будет единственным Исламским лидером, который на протяжении следующих пятидесяти лет умрет естественной смертью. На этот раз уже никто не сомневался, кто станет его преемником.

Некоторые сунниты скажут позднее, что Абу Бекр действовал так, словно щадил свою общину от раскола, который мог бы произойти перед его избранием. Другие утверждают, что перед лицом арабских завоеваний он хотел видеть во главе исламской общины сильную, воинственную личность. Шииты здесь усмотрели другое. Они утверждали, что Абу Бакром руководила ненависть к Али, и Абу Бакр не хотел вводить во власть молодого соратника. Но что бы то ни было, завещание Абу Бакра на смертном одре было недвусмысленным: не надо никакого шура, не надо собирать конклав глав племен и старейшин. Хотя он сам был избран всеобщим консенсусом, Абу Бакр имел добрую причину не довериться этому процессу.

Но что тогда делать? В доисламские времена все было очень просто: один из сыновей Абу Бакра просто взЯл бы и занял бы место отца. Ведь наследственная монархия и потому так долго продолжалась в истории, так как она устанавливала четкую линию преемства, она старалась избежать путаных переговоров, политического маневрирования, осложнений, изнурительного хрупкого процесса, который мы сегодня называем демократическим. Ислам был значительно эгалитарной религией. В своей борьба со сторонниками Али Абу Бакр еще после смерти Пророка заявлял, что власть, как и пророчество, нельзя унаследовать. Таким образом он сталкивался с вопросами, которые сегодня пересекаются с самыми лучшими намерениями на Ближнем Востоке: как применять принципы демократии? Как демократия будет работать, если в обществе нет общего консенсуса относительно ее принятия, когда еще не построен остов демократических принципов?

Вы можете сказать, что Абу Бакр пошел усредненным путем. Он назначил преемника, но не по родству, а по заслугам. Он выбрал человека, которого посчитал самым лучшим на тот момент. Два года тому назад он также предлагал его на халифат на шуре. Что поделать? Это еще раз докажет его последовательность. А шииты увидят в этом еще одно подтверждение тайного сговора — умирающий Абу Бакр назначил Омара вторым халифом.

И вновь Али перехитрили, и вновь его просто провели, на это раз халифом назначали человека, который ранил его жену, угрожал сжечь его дом. Но даже когда Абу Бакра похоронили рядом с Пророком, то есть под ложем Аиши уже покоились не один, а два человека, Али настоял на том, чтобы его сторонники сохраняли мир. Он не стал выступать против Омара, он повел себя во второй раз достойно и благородно. Он дал обет верности Абу Бакру и был человеком слова, и сейчас такое же слово он дал назначенному преемнику Абу Бакра, невзирая на историю взаимоотношений между ними. А все те сомнения окружающих недоброжелателей в абсолютной приверженности Али духу и букве ислама, он убил замечательным ходом. Когда Омар приступил к правлению, Али женился на самой молодой вдове Абу Бакра Асме.

В современном мире жениться на вдове твоего бывшего соперника является актом мести. В Аравии седьмого века все было наоборот: этот жест являлся жестом примирения. То, что Али женился на Асме, было актом протягивания руки, исцеления всех разногласий, образования прочного альянса. Вместе с Али этот импульс исцеления Ислама проник довольно глубоко: он формально усыновил трехлетнего сына Асмы и Абу Бекра и сделав это он протянул руку уже в другом направлении – к своей уже сводной сестре, влиятельной Аише.

И вновь, Аиша проявила удивительное хладнокровие. Нет никаких сообщений об ощущениях Аиши в тот миг, когда Али отнял у нее часть ее семьи. Но спустя годы, когда ее сводный брат вырос в доме Али, она возненавидит верность брата к Али, и эта ненависть будет слишком очевидной. И этот молодой человек, которому волею судьбы было предначертано объединить двух врагов, только ухудшит дело. А вскоре произошло и второе событие, упомянутый союз затмил другой, просто потрясающий союз. Самым сильным признаком единства было решение Али отдать Омару в жены свою дочь, старшую внучку Пророка, Умм-Кульсум.

Широко вьющийся стебель брачного союза пересекал все поколения и политические разногласия. Удивительно, Омар был того же поколения, что и Мухаммед, но женился на его внучке. Али был на тринадцать лет моложе Омара, и был его тестем. И если Фатима просто подумала бы лежа в неприхотливой могиле о том, что одна из ее дочерей выйдет замуж за человека, который ворвался в ее дом, пригвоздил ее к полу, то ценой этого акта было единство, и дарственная Омара, который переписал большую часть поместий Мухаммеда на имя Али, в точности то, чего и хотела Фатима.

Омар был теперь дважды связан с Мухаммедом: он был тестем Али и мужем его внучки. Таким образом он обезопасил свой халифат. Али все еще был самым сильным соперником, но Омар следовал древней политической поговорке, держи друзей рядом с собой, а врагов еще ближе. Как зять и тесть они двое хорошо сработались, так хорошо, что когда Омар собирался в поход и уезжал из Медины, Али оставался в этом городе его заместителем. А это было ясным знамением того, что когда настанет время, халифом станет Али.

Арабские завоевания начались в полном объеме. Омар к титулу Абу Бакра как заместителя Мухаммеда добавил еще один титул – Повелитель правоверных. И на самом деле он был превосходным повелителем. Омар жил в скромных условиях, был готов со своими воинами воевать, спал, обернувшись в тунику, на песке, вел воих людей в сражения, а не командовал ими с тыла. Поэтому все воины ему верили и почитали. Репутация строгости и дисциплинированности уравновешивалась его стремлением быть справедливым. Его приверженность Исламу подчеркивалась его толерантностью к фаворитизму, по меньшей мере ко всем членам его рода. Когда один из его сыновей появился на публике пьяным, молодого человека по приказу Омара «наградили» восемью ударами кнутом. Омар отказался держать траур, когда в результате наказания, сын его умер.

Десять лет правления Омара привели к тому, что арабы завоевали Ирак и Сирию. Захват был столь стремителен, что его часто объясняют «племенной необходимостью к завоеванию». Фраза неизвестна антропологам, но она напоминает образ кровожаждущих народов, побуждаемых сильными первобытными страстями, угрожающих здравому рационализму более цивилизованных народов, образ, который непрерывно отражается эхом на текущей сцене конфликтов Ближнего Востока.

В действительности, в этих завоеваниях было меньше крови, больше денег. Мусульмане одерживали внушительные победы над персами и византийцами, вопреки численному превосходству, но по большей части арабское завоевание имело место словом, а не мечом. С учетом выбора принять арабское правление, несмотря на меч в ножнах, большинство субъектов Ислама не имели таких больших возражений. Вообще арабы не выглядели чужеземцами.

Задолго до того, как Мухаммед взял власть в свои руки, мекканские аристократы уже владели поместьями в Египте, домами в Дамаске, хозяйствами в Палестине, финиковыми садами в Ираке. Они пускали корни в городах и землях, где торговали, ибо быть купцом в седьмом веке означало быть путешественником, а быть путешественником означало быть жителем, хоть и временным, этой страны. Дважды в год мекканские караваны посещали Дамаск, за один раз до четырех тысяч верблюдов входили в этот город, и не просто останавливались, а шагали по этому большому городу-оазису. Они оставались в нем на протяжении месяцев, знакомились, вели переговоры, гостили. Арабские купцы становились частью социальной, культурной и экономической жизни тех стран, которых они сйечас захватывали.

А время было просто совершенным. Пока проходило становление Ислама, в мире появился большой вакуум власти. Две великих империи, византийцы на западе и персы на востоке быстро увядали, изнашивали друг друга постоянными военными столкновениями. Персы более не могли поддерживать огромные ирригационные системы Тигра и Евфрата в Ираке. Позиции византийцев в Дамаске и Иерусалиме были непрочными. Обе империи разрушались из внутри, их мощь затухала по мере роста мощи мусульманских народов, когда земли вокруг так и просились для захвата.

Принуждения к исламу не было. Напротив, Омар препятствовал верообращению. Он хотел держать Ислам, то бишь, арабов, в чистоте, подобное отношение питало ненависть среди персов к Омару, которые ощущали унижение этим, и поэтому после его смерти персы массово стали принимать Ислам. Он даже приказал двум новым гарнизонным городам, построенным в Ираке, Басре на юге и Куфе в центре, защитить его наместников и войска от того, что он называл персидским декадентством.

Но был еще один, очень сильный стимул свести к минимуму верообращения. Омар учредил диван, систему, согласно которому каждый мусульманин получал ежегодное пособие. То же самое продолжается и по сей день, скажем в Дубае, где граждане этой богатой нефтью государства получают пособия. Это означало, что чем меньше мусульман, тем больше размер пособия, а налоги, из которых платили эти пособия, могли быть не выше налогов, оплачиваемых первоначально византийцами и персами. Вначале было небольшое сопротивление. Как и в любой смене режиме сегодня, когда фотографии старого правителя внезапно скидываются со стен и водружаются фотографии нового правителя, большинство людей соглашались с арабским правлением. Но не все.

Нельзя предвидеть убийства, говорят мединцы. Они возникают словно гром среди ясного неба. Кто бы мог подумать, что какой-то раб-христианин из Персии лишится разума и совершит такое? Проткнуть халифа шесть раз во время утренней молитвы в мечети, а затем вонзить кинжал себе в грудь? Просто непостижимо.

Появились намеки на конспирацию — завуалированное высмеивание самой идеи убийцы-одиночки, так сказать, взамен сложного заговора темных сил по подрыву новорожденной исламской империи. Но в седьмом веке, как и в двадцать первом, людьми могло руководить противоречащее здравому смыслу отчаяние. Или в этом случае может быть, рациональное безумие.

История состояла в том, что рабовладелец обещал освободить своего раба, но не стал выполнять своего обещания. Раб обратился к Омару, дабы добиться справедливости. Но он получил от ворот поворот и в нем зародилось такое сильное недовольство Омаром. История имело свой смысл, люди были рады принять ее. Даже когда Омар лежал смертельно раненный, даже когда они смотрели на своего умирающего предводителя, который правил ими двенадцать лет, не было какого-то ярко выраженного чувства облегчения, что убийца был не из них. Он был персом, не арабом, христианином, не мусульманином. Убийство, пусть и страшное, было поступком выжившего из ума, постороннего лица. Мусульмане не убивают мусульман. Это был харам, запретно, все еще вызывал ужас.

И вновь умирающий халиф столкнулся с вопросами преемства. Процедуры не было. Решение могло быть противоречивым, и в грядущие века могло вызвать проблемы. За несколько часов до своей смерти Омар решил проложить средний курс между открытым консенсусом шуры и властью назначить своего преемника. Как и ожидалось, он назначил Али, но неожиданно появились кандидатуры еще пяти, так что кандидатов стало целых шесть. Эти шесть, он указал, должны были быть и кандидатами и выборщиками. Один из них должен был быть его преемником, но кто из них будет преемником, решать этим шести. Они должны были встретиться в скрытом совещании после его смерти и принять решение в течение трех дней.

Был ли он уверен, что выборщики выберут Али? Думаю, что да, но двое из кандидатов были деверями Аиши: ее двоюродный брат Зубейр и Тальха, человек, тот самый, который опрометчиво заявил, что хочет жениться на ней. Третьим был Осман, аристократ из рода Умеййадов, кого Абу Бакр назначил руководителем шуры после смерти Мухаммеда. Они по-видимому не были склонны видеть Али в качестве халифа.

Под ложем Аиши вырыли третью и на этот раз последнюю могилу для Омара. Шестеро собрались в комнатушке за пределами мечети. Омар дал им страшную задачку. Если так много не стояло на кону, то эту встречу можно было бы назвать чертовски интригующей игрой в стратегию: шестеро мужчин в запертой комнате не могли ее покинуть до тех пор, пока они не скооперируются, а кооперация в этом вопросе было делом последним, к чему они были готовы. Каждый из шести хотел стать халифом. Но все шестеро должны были согласиться с тем, что халифом мог стать кто-то из них. Никто не хотел, чтобы его видели столь рьяно желающим этого титула, но никто и не хотел уступать эту возможность.

На третье утро они сузили свой выбор до двух зятей пророка – Али и Османа. Многим, стоящим за этой комнатой, стало очевидно кто станет халифом. С одной стороны стоял Али. Ему шел пятый десяток, он был выдающимся философом-воином, он был первым, кто принял Ислам. Он был заместителем Мухаммеда и Омара. С другой стороны стоял Осман, человек набожный, богатый, из рода Умеййадов, который был из первых мусульман, но он никогда не участвовал в сражениях. Ему было семьдесят лет и он уже далеко перешагнул линию средней продолжительности жизни. Никто не мог ожидать, что он будет жить еще долго после этого, и именно это оказалось его преимуществом.

Если поставить на Османа и не дать Али взять власть свои руки, то у всех остальных оставалась возможность стать лидером в следующий раз. Они видели в Османе временное решение, замену, пока они не смогут собрать вокруг себя достаточно сил, чтобы стать следующим халифом, когда Осман умрет, года через два-три. Али сам стал свидетелем этого немого консенсуса среди всех в комнате, и он был бессилен ему противостоять. И на закате третьего дня они объявили о своем решении публично в мечети, и он увидел, что его период пыли и шипов еще не окончился. И уже в который раз в своей жизни Али принес обет верности, на этот раз Осману.

Как это горько было наблюдать, как бремя лидерства в очередной раз уходит из рук? Каким терпением надо это запастись? Каким благородным надо быть, чтобы только не затронуть единство Ислама? В ослепляющем свете прошедших событий Али надо было быть более настойчивым, уверенным в своем праве правления. Но тогда он не был бы тем человеком, которым он был, а именно благородным, милостивым, честным, человеком слишком почетным для наскоро и грубо состряпанной политики.

Или, может быть, он тоже думал, что Осману осталось недолго жить?

Назад След.

%d такие блоггеры, как: