«После Пророка» Часть 2 Глава 7

ЧАСТЬ 2 АЛИ

Глава 7

Если бы не благородные гены Османа, то крови бы пролилось немного, да и его кровь была бы нетронутой. Поэтому с теми, которые называют долголетие Османа признаком благословения, можно спорить. Факт остается фактом, он вопреки ожиданиям прожил целых двенадцать лет. Когда он умер ему было восемьдесят два года, а умер он не от старости. Как и предшествовавший ему Халиф Омар, Осман тоже пал от кинжала убийцы. Но на этот раз убийцей оказался мусульманин, поддержанный многими единоверцами в силу повода, приведшего убийцу к своей жертве.

Осман был человеком, привыкшим к привилегиям. Он очень любил ухаживать за собой, впрочем это относится зачастую к тем, кто уверен в себе и сохраняет внутри себя аристократический дух. Несмотря на обезображенные оспой щеки, люди, видевшие его, говорили о «златом оттенке лица» Османа, о его блестящей улыбке — блестящей не только потому, что зубы его были белоснежны как снег, но и ввиду того, что вокруг зубов он носил золотистую нить как украшение. Может быть, вот это подчеркнутое отношение к золоту и стало причиной тому, что с ним случилось.

Его предшественник Омар предвидел это. Когда Омар получал трофеи Персидского двора в Медине, на лице Халифа не было самодовольства, как все надеялись увидеть. Наоборот, он смотрел с горечью и печалью на груды золотых изделий, инкрустированные драгоценными камнями мечи и кинжалы, щедро украшенные шелковые ткани. По щекам Омара текли слезы. «Я плачу, — говорил он, — ибо эти богатства порождают ненависть и взаимную горечь». Уже при Османе Арабская империя пересекла Египет. На западе она покорила Персию, на востоке – завоевала прибрежные области Каспийского моря. Далее мусульманские воины пошли на север. Богатства рекой текли в казну Омара. Но с этим богатством росло и опасение Омара. Когда-то Мухаммед выхватил бразды правления Меккой из рук Омеййядов, к которым принадлежал Осман. Теперь, после того, как на Халифский престол взошел Осман, Оммейады втайне начали надеяться на возвращение всех титулов и прав. А Осман, казалось, не может или просто не хочет воспротивиться своим сородичам.

В набожности Османа, в его преданности идеалам ислама не было сомнений, как и не было сомнений в приверженности третьего Халифа своему роду. Самые высшие военные посты, губернаторские должности, высшие позиции были распределены среди Омеййядов. Если способный человек не принадлежал к этому роду, то его запросто снимали с должности. Как и следовало ожидать от людей, занявших должность в результате протекции, новые назначенцы занимались коррупцией. Один из полководцев был просто в ярости, видя, как его упорный труд был не оценен по достоинству и его власть была подмята жадностью других: «Я, что, должен держать корову за рога, пока другие будут ее доить?» — вопрошал он.

При Абу Бакре и Омаре этика Мухаммеда, идеалы простоты и равенства превалировали. При Османе же материальность становилась правилом дня, что выражалась в экстравагантном новом дворце Османа, построенном для него в Медине, с внутренними садами, мраморными колоннами, с завезенными продуктами питания и поварами. И если Абу Бакр и Омар называли себя относительно скромно, а именно преемниками Мухаммеда, Осман взял себе титул куда более грандиозный – преемника Бога, Его представителя на земле, тем самым вымостив путь для многих будущих правителей, претендующих на то, что их мирская власть происходит от милости Божьей.

Старая мекканская аристократия быстро превратилась в новую мусульманскую аристократию. Осман начал передавать обширные частные поместья своим родственникам, порой в придачу с тысячами лошадей и рабов. Огромные участки плодородной земли в Междуречье передавались Омеййядским богачам. Вскоре вся Месопотамская долина стала называться Садом Омеййядов. Еще одним результатом правления Османа стала компиляция Корана и его распространение на север до Эгейского моря, на запад — до побережья Северной Африки и на восток — до границ Индии. На всей этой территории властвовали Омеййяды.

Правящий класс Мекки возвращал себе контроль, словно нанося ответный удар за поражение. По мере того как протекция и коррупция постепенно входили в жизнь обывателей, люди, держащие корову за рога, начали выступать против тех, кто доили этих коров. В результате возникали такие явления, как экспроприация имущества, депортация людей, заключения в тюрьмы и даже казни. Самые уважаемые люди общества, первые соратники Мухаммеда начинали выступать против подобной практики. Пятеро выбравших Османа тоже начинали роптать. Самым активным среди них был Али.

Он обратился к обществу с воззванием, что имущество ислама присваивают, что Омеййяды, подобно стае голодных животных, пожирают все на своем пути. «Осман невиновно пожимает плечами, — говорил Али, — а его братья рядом с ним пожирают имущество Бога, как верблюды уничтожают весеннюю траву». Бесценное обилие исчезает, остается голая пустыня.

Свой голос подняла и Аиша, которая хоть раз в жизни, но встала на сторону Али. Она назвала Османа «старым хрычом», дряхлым старикашкой, порабощенным своими родичами, и прозвища эти поражали свидетелей, унижали Османа, издевались над ним.

Некоторые стали поговаривать, что Аиша выступила против Османа, когда последний решил уменьшить ее ежегодное пособие до размеров пособий других матерей правоверных, тем самым нарушив ее первенство. Другие говорили, что она действовала так, в надежде, что ее двоюродный брат Тальха станет Халифом. Но несомненно и то, что Аиша на самом деле была рассержена на тот размах коррупции, о которой она призадумалась после скандального поведения Валида, одного из сводных братьев Османа.

Будучи губернатором гарнизонного города Куфы в центральном Ираке Валид и не думал тревожиться своим аристократическим пренебрежением к жителям, находящимся под его контролем. Со свойственным ему арабским снобизмом, который все вырывался на поверхность, он презрительно увольнял иракцев, называя их «провинциальной шпаной». Несправедливые заключения в темницы, конфискация земель, растраты государственного имущества — эти жалобы, как поговаривал Валид, не более чем бздение козы в пустынных равнинах Эдома».

Однажды бздение козы услышали в Медине. Валид появился вдребезги пьяным перед собравшимися в мечети верующими в Куфе, и его затошнило и вырвало с кафедры в сторону. Куфийцы послали делегацию в Медину, чтобы потребовать отставки этого губернатора и его публичной порки. Но Осман дал решительный отказ. К тому же Осман пошел еще дальше, он пригрозил наказать куфийцев за то, что те осмелились выступить с подобным требованием. Тогда куфийцы обратились за помощью к матери правоверных, а Осман, услышав об этом, ухмыльнулся: «Смотри-ка, мятежники и скандалисты Ирака не нашли нигде убежища, кроме дома Аиши?»

Итак, перчатка была брошена, и не только в лицо «мятежников и скандалистов Ирака», она попала и в лицо Аиши. Все стали судачить об ухмылке Османа, но в то же время все считали ее просто глупостью. Может быть, Аиша была права, называя Османа старым хрычом. Может быть, он и вправду потерял свою хватку, или по меньшей мере способность к оценке. Конечно, потерял. А как можно было объяснить тот факт, что достопочтенного мединского старейшину, когда он стоял в мечети и публично поддерживал требования иракцев, взяли стражники и вывели за пределы мечети. Они действовали так рьяно, что сломали четыре ребра этому пожилому человеку.

И если Аиша и раньше была в ярости, то на этот раз она была очень разгневана. Виновного освобождают, а невиновного избивают? Ничто не могло теперь ее остановить. Если женщина покрывает свое лицо в общественном месте вовсе не означает, что ей можно заткнуть рот, и особенно в мечети. В следующую пятницу она начала утренние молитвы, размахивая сандалией, принадлежавшей Пророку Мухаммеду. «Смотрите, у меня в руках сандалия Пророка, и она еще не исчезла!» — закричала она на Османа своим высоким пронизывающим голосом. – «Как же вы быстро забыли сунну, его жизнь?»

Как же мог он, Осман, недооценить эту женщину? Но кто мог подумать, что простая сандалия могла обладать столь эффектной силой? Вся мечеть бушевала, посылая проклятия Осману, люди снимали свои сандалии и махали ими в поддержку Аиши. Новый пропагандистский инструмент оказал неизгладимое впечатление на всех Халифов, шахов и султанов грядущих веков, которые начали изготавливать неумеренное число витиевато показываемых реликтов Пророка, а именно сандалий, рубашек, зубов, ножниц для ногтей, волос, чтобы только укрепить свою власть.

Осману ничего не оставалось делать, как согласиться с отставкой Валида. Он задержался с выдачей соответствующего указа, но избежал требования выпороть Валида. Невозможно сказать, кто именно хотел этих восьми ударов кнутом, заявил он, хотя и это было явно несправедливым решением. Хуже было то, что между Османом и Омаром наблюдался резкий контраст. Никто не забыл того случая, когда Омар приказал выпороть своего сына, который умер под ударами кнута. При Омаре верность принципам Ислама превалировала над верностью роду, эти принципы разрушались Османом.

Просто отозвать своего сводного брата было недостаточно. Письма, призывающие к еще более строгим мерам воздействия, курсировали по всем пустынным маршрутам между Аравией, Египтом и Ираком и среди них, самые свирепые письма шли от Аиши. Она писала письма от имени всех матерей правоверных, она призывала настоящих Мусульман защитить Ислам от несправедливости и коррупции. Отклики на эти письма даже удивляли ее саму. В течение нескольких недель три колонны вооруженных воинов прибыли в Медину: по одной из гарнизонов Куфы и Басры, и одна из гарнизона Фустата в Египте, к югу от того места, где потом образовался город Каир.

Это была не «провинциальная шпана». Это были несколько сот самых лучших воинов-мусульман, ведомых людьми безупречной родословных, которые несомненно знали, чего хотели: или Осман предпримет решительные действия и удовлетворит жалобы, или он должен подать в отставку. Самыми известными среди них был сводный брат Аиши, сын Абу Бакра – Мухаммед бин Абу Бакр. Юноша, чья овдовевшая мать вышла замуж за Али, стал мужчиной, но он не обладал ни суждением, ни терпением своего отца и приемного отца. По его приказу три вооруженных колонны не стали расселяться по своим семьям, а демонстративно разбили лагерь в высохшем русле за стенами оазиса, и стали ожидать в полной боеготовности.

Вся Медина с напряжением ожидала дальнейшего развития событий. Планировался ли переворот? Пойдут ли мятежники на дворец, посягнут ли они на Халифа? Нет, это было просто немыслимым шагом; как никак, мусульманин не может умертвить мусульманина. И на самом деле, вопреки воинствующей позиции мятежников, а их можно было называть таковыми на тот момент, они не стали бездумно действовать Взамен этого они решили обратиться к Али, человеку, который своими действиями доказал свою преданность единству Ислама.

В течение двух недель Али был посредником. Несмотря на то, что одну сторону возглавлял его приемный сын, чьи требования Али полностью поддерживал, он поражался неосмотрительности и опрометчивости своего приемного сына, который нашел в себе силы столь воинственно угрожать Халифу. Другую сторону возглавлял Халиф, чей стиль руководства был противоположен всему тому, чему верил Али; но он поклялся в верности Осману, и был все эти годы верен ему. Роль Али заключалась в том, что он должен был стать объективным посредником, он должен был быть верен ни одной из сторон, а только благу Ислама, и он, наверняка, предпринял бы самые необходимые меры, если бы не двоюродный брат Османа и начальник штаба Марван.

Марван был известен под именем Ибн Тарид, сын изгнанника. По меньшей мере его так прозвали, увидев его отступление. Изгнанником, конечно, был не он, а его отец, котоырй был одним из самых ярых противников Мухаммеда среди Омеййядов. Когда Мухаммед завоевал Мекку, он дал всем корейшитам еще последний шанс вступить в ислам и стать полноправными членами мусульманской общины. При этом Мухаммед сделал единственное исключение — он не дал этого шанса отцу Марвана, кому он сильно не доверял, и который в последний момент выступил с поддержкой исламской веры. пророк решил его вместе с семьей изгнать из Мекки в горный Таиф. Абу Бакр и Омар, будучи Халифами, соблюдали этот приказ Мухаммеда. Но вот когда Осман стал Халифом, он отменил этот указ Пророка и пригласил своего двоюродного брата в Медину. Осман назначил его главой своей администрации. Должность главы администрации сулила огромные полномочия, и Марван сполна ими воспользовался. Он забрал себе огромный кусок военной добычи, оставшейся после завоевания Египта, он практически монополизировал рынок животных кормов. Хитрый, осмотрительный Марван целился и на самый главный пост в стране. Он все-таки станет Халифом, но сорок лет спустя, и то, на один год. А смерть настигнет его на кровати, когда Марван, женившийся на вдове смещенного им человека, станет жертвой этой самой жены и ее слуг, которые всей своей тяжестью навалятся на него и он задохнется под ними — бесславная смерть, доставляющая многим огромное удовольствие в пересказе. При Османе Марван обладал реальной властью. Каждое приближение к стареющему Халифу, каждое принятое решение в сфере финансов, каждая информация — все это проходило через него. Никто не вправе был переговорить с Османом без согласия Марвана. У людей складывалось впечатление, что перед ними правитель слабый, столь ошеломленный под тяжестью своей империи, что при малейшем ее проявлении, он уединялся и погружался в научные труды. Осман тратил большую часть своего времени на то, что собирал фрагменты Корана, и посему и не знал о масштабах деяний своего амбициозного родственника, разрушающих его собственную власть. Одно непонятно, было ли это на самом деле так, или политически мудрым можно было счесть обвинения Марвана вместо Османа, не известно.
Между тем у стен Медины стояли мятежники. Именно Марван выступал противником уступок требованиям мятежников. Уступи им, заявлял он, все провинции восстанут. С удивительным лицемерием он настаивал на том. чтобы Осман не менял свой курс, не поддавался угрозам, какими бы неверными были эти шаги. “Противоправно действовать в данной ситуации лучше, чем уступать под воздействием страха, — набожно рассуждал Марван, ибо за каждое противоправное действие ты можешь выпросить прощение у Аллаха». И чтобы показать свои намерения, Марван выходил к мятежникам в разбитый им лагерь, испуская целые тирады, казалось, только для того, чтобы провоцировать их на ответные действия. «Что тут случилось, словно собрались на дележ добычи? — закричал Марван. — Да будут ваши лица обезображены! Вы явились, чтобы вырвать имущество наше из рук. Убирайтесь прочь! Клянусь Аллахом, если это то, чего вы хотите, итоги не обрадуют вас. Вернитесь туда, откуда явились, ибо вам не лишать нас имущества».

Заслуга Али заключалась в том, что мятежники изгнали Марвана не стрелами, а лишь проклятиями. Но эта сдержанность не могла быть постоянной, Али это знал. Он смог предупредить Османа. Марван перечеркивал все планы Али как посредника, и как Али сказал Осману, он ничего не сможет сделать, если Осман не обуздает своего двоюродного брата. Но Халиф словно ничего не слышал, даже когда его любимая жена Наила выступила в поддержку Али и пыталась заставить своего благоверного усмотреть всю опасность советов Марвана. Верил ли Осман своим родственникам, или то было проявлением старческого маразма, никто не знал. И вряд ли это имело значение на тот самый момент.
Когда спустя три дня Осман явился на пятничную молитву в мечеть, его встретили насмешками и свистом. Один достопочтенных старейшин общины принес с собой бутафорию, чтобы привлечь внимание собравшихся. «Послушай, — крикнул он Осману, — мы привели к тебе старую верблюдицу, полосатую шерстяную тунику и стальной воротник. Спускайся вниз, и мы обернем тебя в эту тунику, поставим на тебя этот воротники поместим на верблюда. мы отведем тебя к Горе дыма (там на этой горе располагалась главная мусорная свалка Медины) и оставим тебя там тлеющим и разлагающимся мусором». Услышав эти слова, толпа начала бросать гальку на кафедру, где стоял Халиф. Собравшиеся целились в Халифа, и Халиф под градом этих камушков пал без сознания.

В самой мечети Халифа побили камнями до бессознательного состояния! Да, несомненно, порождалось полномасштабное восстание, и казалось, Марван был прав, необходимы были самые жестокие репрессивные меры. Но даже после восстановления Осман все еще отказывался от применения силы. какими бы не были его грехи, он считал себя набожным мусульманином, которому запрещено проливать кровь других мусульман. Но с той же настоятельностью он не отказывался от престола: «Я не могу снять одеяния, в которые меня облачил Великий Аллах». И этим своим решением он подписал себе смертный приговор.
Вопрос заключался в том, кто ему подпишет этот приговор. Этот приговор существовал. Он был в форме известного доныне Тайного письма, которое дожидало своего часа раскрытия. а раскрыли его тогда, когда, казалось, что кризис прошел, а конфликт предотвращен.

После этого случая мечети, когда Халифа забросали камнями, Осман был поистине потрясен и обуздан, он выражал свое глубокое сожаление, что дал событиям столь неприглядный ход. Теперь, наконец, он признал справедливость требований повстанцев и пообещал снять со своих постов двух правителей — своего двоюродного брата Валида в Куфе и шурина, правителя Фустата, он также обещал назначить приемного сына Али Мухаммеда Абу Бакра новым правителем в Египте. Никто не сомневался в искренности этих намерений, тем более, что Али в этом случае оставался бы залогом правления Османа.

Если бы можно было услышать вздох облегчения, то это был вздох жителей Медины. Кризис был предотвращен, справедливость восторжествовала. как и обещал Али, повстанцы сняли осаду со стен Медины и удалились. Все было бы хорошо, если по истечении третьего дня юный Абу Бакр и его воины не заметили бы гонца, скакавшего позади них, и намеревавшего обогнать воинов. Они остановили гонца, допросили его, и когда узнали, что гонец — от Халифа, начали обыскивать его. В сумках гонца обнаружили тяжелую латунную чернильницу, наподобие той, которой пользовались писари, с порошками для чернил и смесительными баночками на твердом основании, а также отсеки для пергаментов, перьев, ножиков и пломб. Один из этих отсеков служил тайником. Они вскрыли его и нашли внутри тайное письмо с личной печатью Османа, которое было адресовано шурину Османа, правителю Египта, которого он, собственно говоря, собирался сместить.
В письме повелевали арестовать мятежников, вырвать им бороды и головы, выхолощенная форма наказания, нечего сказать, ведь столько мужской гордости вмещалась в эти шевелюры и бороды, и вырвать по сто ресниц. И если после этих приемов кто-то останется в живых, их следовало бы заточить в темницу.
Чего уж более? С письменными доказательствами двурушничества они вновь повернули на Медину. Теперь они не стали разбивать лагерь у стен города, они просто окружили дворец Халифа и взяли его в осаду.

Печать на письме явно принадлежала Осману. Он сам признал, когда увидел печать. Но само письмо? Он клялся, что не знал о нем. Никто не знал на все сто процентов, было ли это правдой или правдоподобной отмазкой. Одни были убеждены, что Халиф лжет. Другие видели почерк Марвана в этом, даже в буквальном смысле, заявив, что почерк в письме принадлежит Марвану. Другие отмечали никчемность вопросов, связанных с почерком, если на письме стола печать Халифа. И если печать может быть использована без ведома Халифа, то какой прок от этого Халифа. Пошли слухи, что Али сделал все для отправки и обнаружения этого письма, дабы ускорить падение Османа, но как отметил Али, эти слухи насаждались самим Марваном. Под эту историю можно было подвести бесчисленное множество теорий заговора. Но явным было лишь одно: это письмо стало началом конца Османа.

Повстанцы не намеревались убивать, по меньшей мере вначале, иначе они не стали бы осаждать дворец, а взяли бы его штурмом. Лишь немногие призывали к открытому джихаду, и даже эти немногие не имели намерения стать основателем длинной череды покушений, которыми будет пестрить история Ислама и которые продолжаются по сей день. Людей хватала оторопь при одной мысли убийства мусульманина мусульманином, что говорить об убийстве Халифа. Все, чего хотели повстанцы, так это отречения Османа от престола. Для переговоров не было больше места. Али старался изо всех сил, но как гарант соглашения, преданного тайным письмом, его обманули, как и обманули мятежников. Он скорей всего видел ростки насилия. Али отправил своих сыновей Хасана и Хусейна, к тому времени уже мужчин, переваливших третий десяток лет, чтобы те стояли на страже Халифского дворца, но, зная упрямство Османа, Али, конечно же, понимал, что он бессилен предотвратить это бедствие. Предстоящие дни Али провел в молитвах в мечети.

Аиша, должно быть, хотела сделать то же самое, но по своему, и сделала это. Может быть, она сыграла в возбуждении чувств против этого старого маразматика не столь публичную роль, но она никогда не думала, что дело зайдет так далеко. Она воспользовалась сандалией Мухаммеда, чтобы привести Османа в чувство, а теперь, казалось,он эти чувства вовсе потерял. Могла ли она предусмотреть появление тайного письма? Что же сподвигло ее занять сторону Али? Что ей было делать, когда ее сводный брат осаждал дворец Османа? Что было ей делать, когда она не могла с одной стороны защитить своего брата, а с другой стороны — защитить Халифа? Весь этот круговорот противоречий захлестнул ее, и как только события достигли своей кульминации, она нашла выход из сложившейся ситуации. Она объявила, что уезжает на паломничество в Мекку, причем не в хадж, а в умру (малое паломничество), которое можно было совершить в любое время года, кроме, разумеется, периода хаджа.

Когда Марван услышал о планах Аиши, он понял, дело — труба. Уход Аиши со счены в столь опасный период развязывало руки повстанцам, они поняли, что любимая жена Мухаммеда не будет более стоять на их пути. Вот оно молчаливое, но очень сильное благословение позиции мятежников. Марван под покровом ночи выскользнул из дворца и направился к ней. Она не может покинуть этот город. Она посодействовала возникновению этой ситуации с помощью своих огненных воззваний, а теперь она обязана была остаться и помочь решить сложившуюся проблему. Если Осман презирал Аишу за то, что она стала укрытием для повстанцев и мерзавцев из Ирака, то Осман не прав. Он нуждается в ее влиянии, чтобы события не выходили из-под контроля. Но эти действия оказались крайне незначительными и крайне запоздалыми. Если бы правая рука Халифа появился бы перед ней всего лишь несколько недель тому назад, возможно. она нашла бы в себе силы разрулить ситуацию. Она, наверное, насмехалась бы над ним, над его столь внезапно возникшим чувством уважения к матери правоверных, и, наверняка бы, нашла путь обернуть ход событий в свою пользу. Но поезд ушел, и пользы больше не осталось.

«Ты убегаешь в тот момент. когда страна вокруг тебя пылает в огне, напоследок бросил Марван, но Аиша его не слушала. «Надеюсь, что по воле Аллаха, ты и твой двоюродный брат, который доверяет тебе все свои дела, получат камень на шею, вот тогда я вас обоих брошу в глубины моря». Сказав это, она уехала в Мекку.

Конец Осману был возвещен простым слухом: что, мол, правитель Сирии послал подкрепление Халифу, которые спасут осажденный дворец. Но подкрепление не прибыло, никто не знал, а получал ли правитель Сирии приказ отправить войско. Или если он его получал, то по каким-то причинам, стало быть, игнорировал его. по любому, какое это имело значение! Сам слух наводил на какие-то мысли, cлух, как и во все времена, сделал свое дело!

Первая смерть не заставила себя долго ждать. Пал один из самых почтенных, ранних соратников Мухамммеда. Прихрамывая, этот человек, вышел в первые ряды и, балансируя на костылях, призвал Османа выйти на балкон и объявить о своем отречении. Тут же вышел один из приспешников Марвана и бросил большой камень на седовласого старца. Камень попал в голову старца и он был сражен им наповал. «Клянусь Аллахом, именно я поджег войну», бахвалился этот приспешник позже. Никто так и не узнает, действовал ли он по приказу Марвана или проявил собственную инициативу.
Этот день надо было назвать Днем Дворца. Но столкновение длилось недолго, не более часа. Число нападавших преобладало над числом защищающих Халифа. Марван и сын Али Хасан были ранены. Другие бежали. Небольшая группа повстанцев во главе с Мухаммадом Абу Бакром поднялись на верх и ворвались в частные покои Халифа. В покоях их было двое: Осман и его любимая жена сирийка Наиля.

Дряхлый Халиф сидел на полу и читал пергаментную рукопись Корана. Он посвятил свою жизнь тому, что собирал Коран. Даже когда воины приблизились к нему, он продолжал читать Коран, словно эта Священная Книга могла его спасти и защитить его от посягательства простых смертных. Может быть, именно это и разозлило молодого Абу Бакра. а именно чувство неуязвимости Османа, когда последний был столь уязвим. А, может быть, насилие власти было столь долгим, что ответный удар был просто неизбежен.

Абу Бакр нанес удар первым. Сын первого Халифа был первым в убийстве третьего Халифа. Кинжал Абу Бакра разрезал лоб Османа. Первые капли крови стали призывом другим мятежникам. Осман упал на спину, и другие повстанцы стали наносить удары своими кинжалами. Кровь третьего Халифа брызнула на стены, на ковер, на страницы Корана, неизгладимый образец осквернения, который по сей день давит на мусульманский верующих, как на суннитов, так и на шиитов. Они продолжали наносить удары кинжалами в уже бездыханное тело Османа.

Наиля бросилась на тело мертвого мужа. Она молила убийц не осквернять труп ее благоверного, и только ради того, чтобы смешать кровь своего мужа и свою кровь, она ударом кинжала отсекла себе руку. Ее крик словно отражался от забрызганных кровью стен, чтобы проникнуть в совесть нападавших, и только в этот момент мятежники остановились.

Да, Мухаммед Абу Бакр первым нанес удар, но он был не смертелен. ья же рука нанесла смертельный удар? Ответ на этот вопрос не известен. Но вопрос заключался не в ом, кто нанес смертельный удар по Осману, а в том, чья рука руководила этим ударом. Кто стоял за этим убийством? Или зададим этот вопрос по-другому, кто не стоял за этим убийством? Один из Омеййядов позднее скажет, что «Осман был убит кинжаломЮ кованным Аишей, обточенным Тальхой и отравленным Али». Другие скажут, что именно Марван выковал и отравил тот кинжал. Но найдутся и такие, которые заметят, что весь этот заговор был составлен вдалеке от Медины, что его автором явился Муавиййя, могущественный правитель Сирии, чье подкрепление так и не прибыло на помощь Осману.

Все, что можно точно в данном случае сказать, что третий Халиф Исламской империи был убит лицами, как известными, так и неизвестными, с добрыми и неблаговидными намерениям.

Окровавленной, разорванной рубахе Османа,в которой он, собственно говоря, и встретил свою смерть, судьба отвела в отличии от владельца довольно долгую жизнь. Кто-то из участников, история не сохранила его имя, человек довольно прозорливый, взял эту рубаху, обернул ею пальца и останки кисти Наили. Наутро, когда вся Медина бурлила новостями об избрании Халифом Али, небольшой караван отправился в семисотмильный поход в Дамаск, и в одной из верблюжьих бурдюков лежала та самая рубаха вместе с окровавленными перстами.

Кто выслал этот караван, сирийка Наиля, может быть, Марван, а, может быть, Умм Хабиба, единственная из вдов Мухаммеда, которая была из рода Омеейядов, и сестрой Муавиййи. Какими бы не были намерения, прочерчивалась ясная цель. Эти ужасные реликвии послужили бы мощным призывом мстить. Когда караван прибыл в Дамаск, Муавиййя повелел взять эту рубаху и пальцы и хранить их в главной мечети Дамаска. Ровно год они хранились там.

как сообщал сирийский историк, каждый день эту рубаху выносили на кафедру. Иногда пальцы прикрывали. а порой рубаху клали на кафедру, а пальцы Наили прикрепляли к манжетам рубахи — два пальца с суставами и часть ладони, два пальца, отрезанных до основания и половина большого пальца. Люди заходили в мечеть и слезились, воины поклялись , что не притронутся к женщинам, не войдут в ложе, пока не отомстят убийцам Османа и тем, кто остановит их на этом пути».

В Медине Османа похоронили быстро и тихо. Его не стали хоронить там, где покоились тела Мухаммеда, Абу Бакра и Омара, то бишь в комнатенке Аиши, а похоронили на главном кладбище Медины. Если кто и держал траур, то только в частном порядке. а в основном вся Медина просто ликовала. Повстанцы обернулись к Али, ка кк своему новому лидеру. Да и никого более не было вокруг. Али, которого все желали видеть руководителем общины, всегда был наследником Мухаммед, и наконец, пришел к этому наследию. Конечно же, его восхождение на этот святой престол становился более слащавым именно из-за долгого срока ожидания.

16 июня 656 года они заполнили мечеть, двор мечети, и принесли обет верности ему. Казалось, пыли и шипам приходит конец, и не только это казалось Али, но и всем тем, кто окружал его.

Откуда было знать им, что не так-то легко будет удалить пыль и убрать шипы? они и не думали, что Али будет суждено править только пять лет. Но сейчас они радуются, рукоплескают Повелителю правоверных, ибо Али отказался брать титул Халифа. Этот титул был достойно пронесен Абу Бакром и Омаром, отметил Али, но погряз в грязи Омеййядов. Али будет известен как Имам, что в переводе с арабского означает «стоящий впереди». С одной стороны это был скромнейший титул, и его давали человеку, ведущему повседневные молитвы общины. С другой стороны Имам начинался с заглавной буквы «И» и являлся политическим и духовным лидером всех мусульман. Между Халифом и Имамом располагался огромный мир политики и богословия.

Али было суждено стать единственным человеком, которого признавали и признают сунниты и шииты правоверным лидером Ислама. И если сунниты признают его четвертым Халифом — четвертым и последним из рашидун (правоверных), то шииты вообще не признают Халифат, даже его трех первых представителей. для шиитов Али был и остается первым правоверным преемником Мухаммеда, назначенного им в качестве истинного духовного лидера мусульман, который передал свои знания и проницательность сыновьям, чтобы те, в свою очередь, тоже могли передать все эти богатства своим потомкам. Али, первый из двенадцати Имамов, вместе с Мухаммедом и Фатимой составят истинный Ахль Аль-Бейт.

И в этот июньский день, когда вся Медина выстроилась в длиннющую очередь, чтобы выразить свою преданность Али, никто еще не знал о суннитах и шиитах. Они подходили к Али, касались с ним своими предплечьями, клялись перед Богом в преданности, заявляли, что отныне друг Али, это их друг, а противник Али, это их враг, и считали, что все — разделению пришел конец. Али вновь объединит Ислам под своим знаменем. Не будет больше жадности, не будет больше высокомерия, не будет больше коррупции. Оплот Омеййядов дал трещину и надорвался, наступала новая эра. Под руководством Али мусульмане возвратятся на истинный путь Пророка.

И если на одной стороне люди праздновали победу, били барабаны, дети танцевали, а женщины плакали от радости, то на другой стороне кровавая рубаха и отрезанные пальцы украшали кафедру мечети в Дамаске. И не будем сбрасывать со счетов Аишу, которая в Мекке строила очередные свои козни.

Назад След.

%d такие блоггеры, как: