«После Пророка» Часть 2 Глава 8

ЧАСТЬ 2 АЛИ

Глава 8

В тот миг, когда Аиша услышала лай собак, она начала понимать, что случилось что-то неладное. Сам лай собак в пустыне – дело привычное, она его слышала помногу раз, ровно так же «воют» совы в пустынной ночи, словно блуждающие по пустыне в поисках пищи волки, гиены и шакалы. Нет, не лай собак беспокоил ее, а местность, где он раздавался. Ведь именно об этой местности предупреждал ее покойный муж, пророк Мухаммед.

Отряд Аиши медленно вступал в небольшой оазис, расположенный на полпути между Меккой и отдаленными низменностями Ирака. Вначале местность эта ей показалась гостеприимной, но внезапно раздавшийся лай заставил ее вздрогнуть: «Что это за местность?» — спросила она свиту. «Воды Хаваба», — ответили ей. Тихий ужас обуял ее.

«Инна лиллахи уа инна илейхи раджиун!» (Воистину, мы принадлежим Аллаху и, воистину, мы к Нему вернемся!) — произнесла Аиша, словно перед ликом смерти. Спутники Аиши с тревогой посмотрели на нее. «Что же здесь непонятного?» — спросила она. – «Эти собаки лают на меня. Я слышала, как однажды Пророк мрачно спросил своих жен: О как бы я хотел знать ту из вас, кого залают псы Хаваба?» Отвезите меня назад! Отвезите меня назад!»

Что же случилось с Аишей? Что так затронуло эту женщину? Казалось, впервые за многие месяцы червь сомнения пролез в ее разум и словно парализовал ее.

Когда ее настигла весть об убийстве Османа, о роли ее сводного барат в этом злодеянии и, что самое худшее, об избрании халифом Али, она пребывала в Мекке. Ну и что, что она называла Османа «старым маразматиком»! Ну и что, что она размахивала перед ним сандалией Мухаммеда и во всеуслышание обвиняла его в предательстве сунны. Ну и что, что ее же письма лишь подливали масла в огонь, и что одним из самых сокровенных ее желаний было утопить Османа в море, подвесив к его ногам огромный камень. Разумеется, все это были лишь слова, но не намерения. Она, конечно же, не хотела этого убийства, и уж тем более не хотела видеть Али в качестве нового халифа.

Смесь ярости и потрясения привели ее прямо в центр Мекки, к великой мечети, к самому святилищу Каабе. Здесь она стала рядом с черным камнем, расположенным в одном из углов Каабы, и возвысила свой громкий, пронзительный, ясный голос всем, кто мог ее услышать, голос подстрекательницы, якобы выступающей за восстановление справедливости.

«О люди Мекки! — заявила она. – Эта банда, шушера из гарнизонных городов, вместе с хамами-бедуинами и инородными рабами составили заговор. Они пролили запретную кровь, нарушили святость Мекки, совершили отвратительное убийство! Они перешли все границы!»

Одобрительные возгласы мекканцев лишь усилили в ней запал мести: «Клянусь Аллахом! Весь этот мир не стоит и мизинца Османа! Мстите за смерть Османа, и вы сим лишь укрепите ислам!».

В ответ толпа взревела еще громче и начала скандировать: «Месть за Османа!». Если бы Мать правоверных попросила бы приговорить своего сводного брата за это преступление, клянусь Аллахом, они бы и в этом поддержали ее. Если бы она поставила справедливость в центр, над родственными отношениями, а праведность — над кровными узами, то клянусь Аллахом, они и это бы поддержали! Во имя Мухаммеда, во имя ислама они рвались в бой, чтобы отомстить за сына Мекки, поверженного повстанцами Медины.

Аиша никогда не задавалась вопросом о мотивах своих действий. Сейчас, когда она была на гребне своего ораторского мастерства, никто задавался вопросом о вине самой Аиши в этом деле – почему она покинула Медину, почему она оставила Османа лицом к лицу со злым роком, или причиной нынешней ярости был просто Али, человек, которого она ненавидела больше всех, человек, которого провозгласили четвертым халифом. Мутные воды Хаваба задавались этими вопросами – повернуть назад было уже поздно. Да и толпа ее подстегивала, и на фоне этой опьяняющей спешки Аиша могла ощутить себя поистине праведной.

Смерть Османа прибавила ему величие и благородство, в отсутствии которых его многие обвиняли при жизни. Убийство Османа – это дело рук Али, заключили мекканцы. Али прекрасно знает всех убийц Османа, утверждали они, и он отказывается передать их в руки правосудия. Он укрывает убийц, а это значит, что он сам — убийца. Кто знает, может и Али приложился к Осману, поговаривали вокруг. При этом никто не говорил о пронырливом Марване, который бежал в Мекку, был там встречен как герой, ибо там и тут демонстрировал свои ранения в ходе обороны дворца Османа. «Если ты, Али, и не убивал в открытую, — заявил Марван, — то совершил ты это втайне».

Поэты мгновенно ухватились за эти изюминки и стали раскручивать их в спирали своего мастерства: «Твои родичи, Али, убили Османа, посягательство на эту кровь не является халалом, — изрек один из поэтов, — это не по исламским законам. Али должен нам выплатить и выплатит сполна».

К тому времени в Мекку доставили послание Али, где он требовал, чтобы город принес ему присягу верности. Послание было зачитано вслух, но сила негодования толпы была столь высокой, что аж кобылы в стойлах зашевелились. Толпа бесновалась. А один юнец из рода Омеййядов прямо-таки вырвал послание из рук гонца, разжевал его и выплюнул оземь.

Стремление Аиши мстить овладевало сердцами мекканцам, но опасность реализации этих стремлений стала появляться с прибытием Тальхи и Зубейра, зятьев Аиши, которые сбежали из Медины, чтобы поддержать свояченицу. Тальха и Зубейр принимали участие в выборе Османа. Тогда они оба голосовали против Али, что и стало причиной выбора Османа. Выбрав его своим халифом, Тальха и Зубейр не раз подвергали режим Османа жесточайшей критике. Но вместе с тем они ни в коей мере не хотели видеть халифом Али. Тальха и Зубейр были людьми амбициозными, они, хоть и в одиночку, но рвались к власти. Эта одержимость идеей возглавить власть и заставила их объединиться.

Что с того, что они несколько недель тому назад, перед побегом в Мекку, поклялись в верности Али? Теперь же они клялись мекканцам приговаривая, что эти злосчастные мятежники под силой их заставили дать обет верности Али. «Нас просто вынудили поклясться в верности, — заявили они. — Мы принесли присягу «с высохшей рукой» — куда уж до жесткого рукопожатия ладонью в ладонь, предплечьем в предплечье, — вынужденное рукопожатие расходилось со словами обета верности. Мекканцам все становилось очевидным. «Добром это не кончится», пробормотали собравшиеся, и когда присяга была принесена, услышали слова Тальхи: «Мы получили собаку, сующую свой нос в навоз».

Ни Тальха, ни Зубейр не имели никаких оснований стать халифом. Оба нуждались в поддержке своей свояченицы, и особенно сейчас, когда вся Мекка была в ее руках. Именно с помощью Аиши Тальха и Зубейр нацелились силой сместить Али. Кто из них потом станет халифом – этот вопрос был открытый для них и решить его, посчитали они, лучше будет потом. На этом же этапе они решили действовать совместно. С помощью физического присутствия и влияния Аиши они смогут пойти войной на Али и победить его, нет, не в Медине, где Али был слишком силен, а в восьмиста милях от Медины, в Ираке, где у Зубейра были сторонники на юге, в приграничной Басре. Нет, подумали они, под предводительством Аиши им не проиграть. «Ты поднимешь басрийцев так же, как мекканцев», — убеждали они Аишу.

Аишу не трудно было переубедить. Она ничего хорошего от этого не ждала, еще меньше она ожидала от Али, но с любым из своих зятьев в ранге халифа она могла взять в руки власть и стать в ее центре. И вновь она устремилась к Каабе и пустилась в яростную риторику. «Мы придем к нашим братьям в Басре и свергнем Али! — воскликнула она. – Вперед, в Басру!».

И вот сейчас, на полпути в Басру, ее встревожил лай собак, причиной которого была она сама. Прошли те романтические грезы, которыми она тешилась в пустыне до случая с ожерельем. Тогда она была подростком, все вызывало в ней волнение; сейчас она была на четвертом десятке, во главе многотысячного войска, и вот впервые в ней словно растворился дух решительности.

Надо ли ей было вести этих людей в бой? Конечно, еще не пришло время для таких действий. Она планировала захватить Басру без боя, малочисленной силой, затем двинуться к Евфрату вместе с басрийцами, а потом дойти до Куфы. Когда она овладеет всем Ираком, они объединят свои силы с Муавией, правителем Сирии, войско которого уготовилось отомстить за смерть Османа, взирая на его окровавленную рубаху и не менее окровавленные отрезанные пальцы Наили. Против этой сильной коалиции Али ничего не поделает, размышляла она, ему придется отступить, как это он трижды делал доселе. План был таков. Но почему вдруг залаяли собаки?

Двадцать четыре часа просидела Аиша у вод Хаваба, застывшая под ощущением предвидения. Тальха и Зубейр пытались вразумить ее, но безуспешно. Собаки просто лают, настаивали они, но она только засмеялась. Ты слишком суеверна, продолжали те, а это запрещено исламом, но она ни в какую не хотела двигаться. Они пытались соврать. Это не Хаваб! Тогда, вообще, речь шла о другой местности. Но собаки продолжали лаять, и она в точности знала эту местность. Знала и то, что эти двое не вправе были возражать тому, что было высказано Пророком. Если они и мужья моих сестер, им доверять нельзя. Разве не они принесли присягу Али? Оба показали себя клятвопреступниками.

Почему же тогда Аиша не стала остерегаться собак Хаваба? Почему она не настояла на отступлении, а продолжила поход на Басру? Может быть, лаянье собак было не столь громким, может быть их лай только казался зловещим. Но оценка своих действий с оглядкой в прошлое было сильной стороной Аиши, и благодаря Али она проживет достаточно долгую жизнь, чтобы стать такой сильной.

Вообще-то, Али всегда был против наказания убийц Османа. Эти убийцы и стали первыми, принесшими присягу Халифу, а предводитель убийц был его приемным сыном. Поэтому с одной стороны Али не одобрял этого убийства, а с другой стороны не стал и проклинать ее. «Я не могу сказать, что Османа убили справедливо или несправедливо, — говорил он, — ибо он сам был несправедлив».Это заявление подчеркивало то, что Али одобрял убийство. Если Осман был несправедлив, если он предавал сунну, как это считал Али, и противоречил закону и духу Ислама, то убийцы действовали верно. Хотя Али не решался называть Османа вероотступником, его довод был ясен; если убит вероотступник, никакого наказания не требуется.

Взамен возмездия он призвал к примирению. Месть – это не путь вперед, заявил Али. Исламу надо смотреть в будущее, а не в прошлое. Вот почему он принял присяги Тальхи и Зубейра, были ли их руки высохшими или нет. Вот почему он все еще посылал послания, а не войско в Мекку и Дамаск, требуя верности себе, а не принуждая к этому. Все, кто назовет этот поступок Али как желание избежать конфликта во что бы то ни стало, как позицию слабости, а не силы, серьезно ошибется.

Если Али и надеялся на избежание кровопролития, то было уже поздно. Когда до него дошли вести, что мекканцы идут на Басру под предводительством Аиши и ее зятьев, у него не оставалось другого выхода, как выйти из Медины с войском и направиться в Басру, ведь надо было остановить продвижение мекканцев. Но даже, отправившись в путь, он так и не смог предотвратить насилия, оно началось без его вмешательства.

Аиша и ее зятья просчитались. В Басре они столкнулись со страшной головоломкой. Горожане были против того, чтобы на них кто-то со стороны давил. Басрийцы уважали Аишу как ведущую Мать правоверных, признавали правомерность ее требований наказать убийц Османа. Но они уважали, и порой даже больше, Али. Он сменил погрязшего во взятках правителя Басры, которого назначил в свое время Осман. Нынешний правитель был человеком чести, преданным нормам Ислама, и был популярен среди басрийцев. Поэтому мекканцев встретили отнюдь не с радушием, не с раскрытыми объятиями, как те того ожидали. В действительности, их вовсе не приветствовали. Правитель потребовал, чтобы они разбили лагерь за стенами города. «Пусть прибудет Али, — заявил правитель. А этого больше всего не хотелось Аише и ее зятьям.

В ту ночь, «в холодную, темную, ветреную и дождливую ночь» согласно летописи, Тальха и Зубейр повели мекканцев в бой. Они ворвались в город и истребили десятки людей, собравшихся в мечети. К рассвету они захватили казну и житный склад, где правитель, назначенный Али, сопротивлялся им: «Клянусь Аллахом, если бы у меня было достаточно людей, я бы не успокоился до тех пор, пока не убил бы вас всех за тех, кого вы убили, — сказал он им. — Вы умертвили наших басрийских братьев, и ваша кровь стала халал – разрешенной – для нас. Как можно считать пролитие крови мусульман правомерным? Разве те, кого вы умертвили этой ночью, убивали Османа? В чем их вина? Вы не боитесь гнева Аллаха?». Против такого большого войска правитель был бессилен. Его схватили, связали, унизили тем, что вырвали с корнем волосы и бороду, и бросили в темницу. Вся Басра притаилась: что же будет, когда в город вступит Али.

Конники быстро сообщили Али, что город взят, правитель унижен, есть убитые. Али был раздосадован. Тальха и Зубейр не испугались гнева Аллаха. «О Аллах, не дай свершиться тому, что совершили они, и покажи им их Свой гнев», — воскликнул Али. – Избавь меня от убийства мусульман, от того, что ими было сделано, и избавь нас от таких людей, как они». Он был как идеалистом, так и реально воспринимал окружающий его мир. И даже когда Али молился за мир, он готовился к войне.

Он послал своих сыновей Хасана и Хусейна в Куфу с просьбой о подкреплении. Уже через неделю к нему прибыло подкрепление в несколько тысяч воинов. Итак, у стен Басры, на равнине стояли два войска примерно в десять тысяч каждое. Они простояли там в течение трех дней. Одно войско возглавлял Али, другое – Аиша и ее зятья.

Может быть, демонстрация военной силы удержит мекканцев? Али, очевидно, надеялся на это. Но когда он обратился с речью к своему войску, слова его оказались очень уж похожими на слова Пророка. «Мое намерение – исправить все, — воззвал Али к своим воинам, — чтобы община возвратилась к своим братьям. Если мекканцы принесут нам присягу, то настанет мир. Но если будут драться, это будет раскол, который невозможно будет исправить. Поэтому, о люди мои, держите себя в руках. Помните, что эти люди напротив – ваши братья. Будьте терпеливы. Остерегайтесь бросаться на все без руководства, ибо если вы победите в споре сегодня, то можете проиграть его завтра».

Казалось настает ночной кошмар – то, чего больше всего боялись арабы, и то, которого на сей раз было просто не избежать, называлось простым арабским словом: фитна.

Арабский язык очень изящен и гибок. Как и все языки семитской группы, он построен на игре со словами. Принимая трехбуквенный корень (корень из трех согласных букв), в этом языке создается то, что порой кажется бесконечным числом значений и смыслов. Одно и то же слово может иметь различные смыслы, в зависимости от контекста. Возможно, лучшим примером здесь служит слово «джихад», который одновременно означает внутреннее стремление прожить исламе с более высоким уровнем духовного сознания и внешнее стремление к конфронтации с теми, кого называют врагами ислама.

Изящное слово «фитна» имеет более сложное значение. Корень этого слова означает «заблуждаться». Слова, образованные из этого корня, имеют следующие значения: испытание, интрига, искушение, мятеж, разногласие, раздор. Слово «переворот» и даже «хаос» имеют такой же корень. Но самым распространенным значением слова «фитна» является гражданская война, самая гражданская из всех гражданских войн. Ибо здесь переходят в стан противника племена, кланы и даже роды, двоюродные братья, родичи со стороны супруги могут принять противоположные стороны. Братья воюют против братьев, отцы – против сыновей. Фитна – это страшенный разрыв в ткани общества, разрушение плотно сплетенной матрицы родственных отношений. Фитна не признает временных границ, она был в седьмом веке, она есть и сейчас, как самая страшная угроза единству исламу, большая, чем угроза пасть под мечами самых неистовых иноверцев.

Вернемся к этим двум войскам, стоящим друг против друга, на разделяющей их меже, на песчаной, скалистой почве, с обнаженными и готовыми к бою кинжалами и мечами, со стальными нервами, которые то и дело размышляли каждое в своем стане, а смогут ли они предаться самому страшному и последнему греху, к пролитию крови других мусульман. Произнесенное каждое слово выражали страх быть разделенным, боязнь фитны и ее последствий.

«Тальха и Зубейр присягнули и повиновались Али», — сказал один из басрийских воинов. – «А теперь они стали мятежниками, хотят мести за кровь Османа. Они нас раскололи».

«Да, — фаталистически размышлял другой. — Война неизбежна, скорей Евфрат потечет в обратную сторону. Мусульманин считает, что достаточно заявить о вере своей и этим не будут испытаний. Люди считают, что достаточно заявить о своей вере, и не думают о том, что этим не настанет конец их испытаниям».

Мекканская сторона тоже всерьез задумалась: «Вот мы находимся здесь, на этой ровной тверди с нездоровым климатом». Никто вокруг не стал спорить с уместностью высказанной метафоры, так как эти воины Хиджаза ровно таким считали южный Ирак, безбрежную равнину с ее многочисленными реками и трясинами, москитами и комарами. Здесь воздух был густ и влажен, в отличии оставленных ими живительного сухого воздуха. Здесь небо даже бледнело своей лазурью от повышенного содержания влаги во вдыхаемом воздухе. И стоило покинуть свои земли, чтобы стоять здесь, явно не к месту, просто заблудшими.

Даже сам Тальха стал сомневаться в затеянном. Он стоял в одиночестве и «хлестал бородой грудь», жест задумавшегося человека. «Мы объединились против других, – заметил он, — «но стали уподобляться двум горам из булата, каждая из гор пытается поглотить другую гору».

Находились и такие, которые в своих думах стояли посередке, не разрешаясь взять ту или другую сторону. Один из старейших соратников Мухаммеда сетовал, что «никогда ранее испытывал таких ощущений, когда не знавал, что будет делать в следующий миг, уйдет или останется». Один из вождей кочевых племен взял и оставил свою позицию и убрался со своими людьми, направившись в горы Персии. «Если вы стремитесь убить побольше людей из стана противника, то это можно сделать и без участия моих людей». – вывел он. Его прощальные слова не оставили и тени сомнения на сложившемся мнении этого вождя: «Скорей я стану кастрированным рабом, пасущим коз с искривленным выменем, чем пущу стрелу в одну из сторон». Многие из басрийцев переминались, будучи не уверены в том, какую сторону им принять. — «Ни один из тех, кто пребывал в фитне, не мог разрешить для себя эту задачу».

«Уж лучше кого-то ненавидеть, чем пребывать в ней», – отметил другой. – «Фитну можно назвать необратимым разрывом, невоссоединимым расколом».

А третьи просто склонили свои головы в трауре: «Пошатнулся краеугольный камень ислама. Смотрите, люди, как этот камень коряво покатился». Но самое сильное возвещение, которое эхом отозвалось в умах людей и заставило их призадуматься, сошло с уст Абу Мусы, старейшего соратника Мухаммеда и бывшего правителя Куфы при халифе Омаре: «Фитна словно язва разъедает общину. Ветер раздувает ее как парус, с севера, юга, востока и запада. И это будет длиться целую бесконечность. Фитна глуха, слепа, растаптывает свой недоуздок. Она сошла на вас там, где вы были в безопасности, она заставляет мудрецов озадачиться, как и неопытных юнцов. Тот, кто спит с фитной, счастливец по сравнению с теми, кто бодрствует с ней. Тот, кто бодрствует в нее, счастливец, по сравнению с теми, кто сейчас стоит супротив друг друга с ней. Тот, кто стоит с ней, счастливец, по сравнению с теми, кто пойдет друг на друга с ней. Наберитесь мудрости, люди, вложите мечи свои в ножны! Снимите наконечники с копей, отпустите тетивы своих луков!».

То было последней надеждой, и она зависела от трех людей. По мере того как двадцать тысяч воинов наблюдали с затаенным дыханием, Али выехал и стал между двумя войсками на своем темном боевом коне. С другой стороны выехали Тальха и Зубейр, чтобы встретиться с ним. Они стояли так, что один из воинов так описал это расположение — «они были так близки друг к другу, что шеи их коней пересекались друг с другом». Верхом они начали переговоры. Внезапно раздался глас одобрения в войсках. Это Али повелел принести шатер, чтобы продолжить переговоры в тени. Переговоры длились три дня. Переговаривались все, как военачальники, так и воины. Переговаривались, соя друг против друга, заходя в стан противника, вспоминал один из мекканских воинов, и то, о чем говорили, было стремление к миру».

Лишь Аиша не принимала участия в этих переговорах, хотя ее согласие было очень нужным. Именно она вдохновила мекканскую армию пройти восемьсот милей по этой ровной, влажной тверди, именно она призывала их отомстить за смерть Османа, именно под ее воззванием собралось это войско. Надеялась ли она на мирное разрешение? Звучал ли в ее ушах голос Мухаммеда, предупреждавшего о разногласиях, или она забыла о водах Хаваба?

Если бы разразился бы бой, она не стала бы уходить с этой сцены, наоборот, она была бы в самой гуще борьбы, там, где стояло ее войско. Была ли она оцепенена предчувствием того, на что надеялась, даже против трезвого расчета, что переговоры сорвутся? Облегчилась или разочаровалась ли она, когда Али, Тальха и Зубейр вышли в конец третьего дня из шатра и дали приказ отступить? Она никогда на сей счет не выскажется. Но если эти трое не согласились бы на мир по меньшей мере войны бы не было. Они по существу согласились на все разногласия. Каждый из них поклялся разрешить противоречия, и что пути разрешения будет ненасильственными. Никто из них не станет нападать первым. Словами одного из воинов, «когда они пошли засыпать, царствовал мир. Они спали, как никогда ранее, потому что они были свободны от того, что они собирались делать, и отодвинули свои планы сражаться».

«Но пока они спали, продолжил он, — другие бодрствовали. А те, кто поднял знамя мести за Османа, и вовсе провели самую худшую ночь в своей жизни, ибо только сейчас они стали обсуждать вопрос о привлечении к ответственности. Всю ночь они были заняты обсуждением, пока не решились на внезапное наступление. Они держали это в тайне, на рассвете покинули лагерь и с появлением первых лучей пошли в наступление».

Оставалось неясным, кто же были эти «смельчаки». Те самые люди Марвана, как это они сделали в день убийства Османа? Действовали они под приказом Аиши, оставшейся недовольной уходом Тальхи и Зубейра от прямой конфронтации? Или это были молодые горячие головы, как большинство предпочитают верить, которые рвались в бой и с пренебрежением относились к смерти? Источники, хотя и существуют, но запутаны. Достаточно было небольшой группы людей, чтобы привести в движение эти войска. Группы в три или четыре человека могли запросто начать этот бой.

Через затхлый утренний воздух пронесся лязг мечей, раздались проклятия и стоны, и в одно мгновение тысячи людей сошлись в непримиримом бою. В ужасе и отчаянии этого сражения не было времени для вопросов. Какая разница, кто ударил первым, тут надо было защищать свою жизнь.

Может быть, достаточно отметить, что эти огромные войска сошлись лицом к лицу в бою, что открытое сражение было единственно возможным решением в этом случае. Однозначно, что на этот раз никто не стал бы присваивать себе зачинщика сражения, зачинщика гибели тысяч людей в это октябрьское утро 656 г. н.э.

Вот так зародилась война, с первого боя, которого, казалось, никто не хотел, который можно было избежать. Но она зародилась и продолжается по сей день, и, вот парадокс, на том же самом месте, в том самом пресловутом Ираке.

Назад След.

%d такие блоггеры, как: