«После Пророка» Часть 2 Глава 9

ЧАСТЬ 2 АЛИ

Глава 9

Воины ревели от восторга при виде Аиши, которая на верблюде вступала на поле рати. Она восседала на рыжем, породистом, проворном и сильном верблюде. Тент на горбу верблюда был покрыт не муслином, как обычно, а кольчугой, а поверх последней красным шелком.

Паланкин на горбу верблюда возвышался над войском. Знамя можно было не увидеть, но паланкин Аиши видели все, и пешие, и всадники, и он, можно сказать, объединял и вдохновлял сторонников самой известной, языкастой и любимой из жен Пророка, на коленях которой он отдал Богу душу. Да, она была отнюдь не пассивным наблюдателем военных баталий, она была в самой гуще событий, среди своих защитников. Под предводительством матери правоверных они были готовы идти на все.

Через щели в кольчуге Аиша взирала на ратное поле. Она могла узреть все тонкости сражения, тех воинов, которые рвались смело на противника, и тех, кого поджимали ратники Али, куда нужно было направить подкрепления, а где и вовсе приказать наступать. Ее приказы в мгновение ока доставлялись предводителю кавалерии Тальхе и Зубейру, возглавившему пеших воинов.

Через этот веющийся на ветру кроваво-красный шелк раздавался пронзающий ранний утренний воздух женский глас, леденящий окружающих своей невидимостью: «Клянусь Аллахом, вы – герои, вы – мои горы!» — «Так покажите им доблесть, сыновья мои! – призывала она. — Покажите этим трусливым убийцам то, что вы делаете лучше всех! Да пожалеют они о том дне, когда родились! Да будут обездолены родившие их матери!»

Над этим полем часто раздавались призывы «Смерть убийцам Османа! Смерть пособникам убийства! Отомстите за Османа!».

Надо сказать, что у арабов подобного рода явлений не являются чем-то необычным. Однако, женщины, осыпающие проклятиями своих врагов, как правило, отсиживались в тылу, за спинами воинов, и голосили в насмешку над противником, подстегивая своих противников и призывая их показать всю свою доблесть. Визгливые крики женщин должны были вселить страх в сердца противника, обуять его ужасом, страхом, намного большим, чем жуткие звуки волынок в другой части мира. Их проклятия и призывы воодушевляли воинов, уничтожали в них панический страх перед смертью, заглушали звуки налетающих друг на друга воинов, звон стали, рык воинов, схватившихся в смертельном поединке, ужасный звук стали, вонзающейся в плоть, стоны раненных и умирающих на поле брани.

Подобной женщиной была Хинд, женщина, призвавшая к кровной мести. Именно этой женщине из аристократического рода Мекки принадлежала немаловажная роль в первом из главных сражений между мекканцами и мединцами. Муж Хинд повел мекканцев на последователей Мухаммеда. Одно только ее имя наводило ужас на людей. В первом сражении отец Хинд был убит. Она прекрасно знала, что отца убил в бою дядя Мухаммеда Хамза. И уже во втором сражении между мекканцами и мединцами воинов из Мекки вела в бой сама Хинд под свои песнопения, которые наводили страх на людей Мухаммеда и вдохновляла мекканцев на атаку. Хинд была охвачена жаждой мести. Она объявила о вознаграждении за голову Хамзы. После завершения сражения она рыскала на поле рати, переворачивала одно за другим тела убиенных, чтобы найти то возжеланное тело.

Она нашла его, а найдя издала такой клич победы, что спустя годы этот клич наводил страх на тех, кто просто слышал о Хинд. Она стояла на коленях и перед ней лежало бездыханное тело Хамзы. Она взяла нож обеими руками и вонзила его глубоко в тело Хамзы. Разрезав плоть она начала искать, нет, не сердце, а нечто большее, гораздо кровавее, печень. В эйфории мести она держала дымящую печень высоко над головой, а затем, на виду у всех вонзила в печень свои белоснежные зубы, раздирая и выплевывая кусками оземь, втаптывая куски печени в пыль земли.

Кто мог забыть ту кровь, стекающая с уст Хинд на подбородок и руки, кто мог забыть ее яростно сверкающие от исполненной мести очи? Зрелище было настоль впечатляющим, что люди стали называть сына Хинд, то ли из-за восхищения, то ли с какой-то долей насмешки, сыном едока печени. Его так не называли в лицо, ведь сыном был не кто иной, как Муавийа, могущественный правитель Сирии. С ним, как и с его матерью, шутки были плохи.

Но упоминая о Хинд, следует заметить, что даже она не проникая в гущу битвы, оставалась в тылу. Она была еще той аристократкой, чтобы позволить себе это. Это поведение, а именно вступать на ратное поле, больше относилось к женщинам кочевых племен, скажем, к женщинам подобно легендарной Умм Симл, которая повела свое племя в ожесточенный бой с войском Абу Бекра во время войн с вероотступниками. Поэты воспевали отвагу этой женщины в посвященных романтике пустыни длинных одах и стихотворениях. Они восхваляли ее священный белый боевой верблюд, абсолютное бесстрашие и преданность, которыми она вдохновляла своих подопечных до самой своей смерти. Но Умм Симл не была мусульманкой, по мнению Абу Бекра, во всяком случае. Она была вероотступницей. Поэтому когда Аиша въезжала на своем рыжем верблюде в гущу сражения, то было первым случаем, когда мусульманка вела мусульман в бой. Первым и последним.

Никто не сомневался в праве Аиши вести бой таким образом, по крайней мере, в тот момент. Лишь спустя некоторое время критики стали говорить об этом. «Мы дрались за женщину, которая сочла себя Повелителем правоверных», горько заметил один из воинов. «Вместо того, чтобы тащить свои юбки дома, она галопом проскакала через пустыню, и превратила себя в мишень, чтобы заставить своих сыновей защитить себя от копий, стрел и мечей», — сказал кто-то другой. Не трудно вообразить, как эти критические высказывания превратились бы в оды ее смелости и лидерству, если бы этот бой увенчался бы ее победой, или если бы она погибла в этом сражении подобно Умм Симл. Тому и другому, однако, не суждено было случиться.

То, что Аиша лицезрела с высоты своего верблюда, было сражением, судя по мнению многих очень страшным. Прошедшие через горнило ожесточенных битв воины клялись оставшейся жизнью, что они еще не видели столь много отрубленных рук и ног. Сражение продолжалось с раннего утра до середины дня, около трех тысяч воинов, большинство из которых принадлежали войску Аиши, лежали мертвыми или умирали на поле брани.

Выжившие ведали свои истории об этом сражении, наподобие тому, как эти истории должны выглядеть. Одни выбирали стезю вдохновения, форму героических историй о самообладании воинов перед ликом смерти, к примеру, как воины брали в руки свои отрубленные конечности и пользовались ими как оружием. Ногу воина отрубало огромным по силе ударом меча противника, и воин ронял свой меч. Взамен он хватал с земли отрубленную ногу и с предсмертной силой наносил сокрушающий удар противнику, а потом от потери крови падал оземь и падал головой на грудь мертвого врага. «Кто же так с тобой?» — спрашивал его соратник. Умирающий воин с улыбкой отвечал: «Моя подушка».

Можно привести целую прорву подобных рассказов о неукротимом духе перед лицом смерти. Несмотря на отрубленные конечности воины дрались отчаянно. Они дрались сердцами, не поддаваясь всякого рода превратностям. Они боролись до последней капли крови, удерживая мечи свои зубами, если это было нужно делать, как это годы спустя сделает сводный брат Хусейна 25-летний Аббас позднее в битве при Карбале и станет одним из великих героев шиитов. Никто не отрицает и то, что в этих рассказах присутствовали нотки бравады, ведь каждый знает браваду такой, какая она есть: попыткой отбиться от ужаса. Вот почему большая часть историй о знаменитой битве верблюда воздерживаются от героики, ощущая где-то глупость, а где-то бессмысленность и трагедию этого противостояния. Каждый фрагмент, каждый вещатель выступал еще одним голосом в огромном греческом хоре трагедии, свидетельствуя ужасную горечь и никчемность гражданской войны.

То была рукопашная схватка, битва с глазу на глаз, то бишь, многие знали друг друга, и вопреки этому сходились в очном поединке. Линия раздела между силами Али и Аиши глубоко вошла в социальное обустройство. Одни племена выступали против других племен, кланы и семьи разделялись на своих и чужих, а посему братья воевали с братьями, а отцы – с сыновьями.

Не было ничего похожего с современным театром военных действий, когда балом правит технология, никто не видит глаз противника и не слышит их криков. Рукопашная схватка чрезвычайно и ужасно рефлекторна. Когда двое сходятся в схватке в непосредственной близости с помощью мечей или кинжалов, в ход пускают все, что под рукой. Здесь можно прямо пальцами проткнуть глаза противнику, коленом ударить в пах, камнем – в голову, локтем – по почкам. Воин за воином ведали о том, как сталь входила в плоть, о едком и раздражающем запахе крови, хлещущей из отрубленной конечности, об ужасающей, богомерзкой, нечестивой суете поединка, о людях, вымаранных страхом, о зловониях вывалившихся кишок, о диких от страха глаз коней, о слепом неистовстве людей и о рысканье всех и вся, находящихся в отчаянии найти хоть какой-то путь остаться в живых.

К полудню Тальха и Зубейр лежали мертвыми на поле брани. Тальха, возглавивший конницу, дрался доблестно. Он даже мог одержать победу, если в спину его не вонзилась стрела, то есть кто-то из своих убил своего предводителя. Интересно, но этим человеком был никто иной, как Марван. Впоследствии, он сам признался в этом. Он, правда, оправдывался, приводя в свою поддержку самые богочестивые доводы. Он вспомнил, что Тальха был одним из тех, кто выступал в ряду критиков режима Османа, что он подбивал мятежников и те совершили это убийство, что призыв Тальхи драться во имя мести за смерть Османа было всего лишь лицемерием. Таким образом, Марван показывал всем, что является лишь инструментом справедливости.

Как было всегда, когда дело доходило до Марвана, находились и такие, которые имели другие суждения. Одни говорили, что он воспользовался возможностью свалить своего соперника на халифат, так как если бы в тот день победила бы войско Аиши, Тальха мог объявить себя халифом, низвергнув амбиции разочарованного Марвана. Другие утверждали, что он долгое время следил за сражением, пока не увидел перевес одной стороны, и только увидев это, убил Тальху, дабы выгородить себя перед Али. Но были и третьи, которые уверенно считали, что Марван действовал по наущению очень мощного соперника на халифат. Ибо не успело сражение окончиться, как Марван уже пересек пустыню и вступил в Дамаск, где правитель Сирии Муавиййа дал ему высокую должность старшего советника при дворе. Необходим был ум, такой же хитрый и коварный, как у Марвана, чтобы знать, где находится истина.

Смерть Зубейра тоже явился актом предательства, хотя в точности не известно, кто совершил это предательство. Шли слухи, что с началом сражения Зубейр покинул свой стан и направился в Мекку. Одни назвали это трусливым поступком, хотя если взглянуть на послужной список Зубейра, его едва ли можно было отнести к трусам. Другие называют этот побег делом славы, говорят, что Зубейр был очень недоволен, когда договор, к которому он так стремился, был в одночасье нарушен. Он же дал слово чести Али, что войны не будет, но его слово оказалось нарушенным, и он очень переживал. Ведь это случилось уже второй раз, когда он брал свое слово обратно, первый раз это случилось, когда он давал обет верности Али. И если бы он не был человеком чести, то сейчас он им становился, и к слову, погиб за это.

Мекканцы утверждают, что бедуины, люди по мнению горожан очень ненадежные, догнали Зубейра и убили его как дезертира. Но кто же отдал им этот приказ? Шли слухи, что и здесь была рука Марвана, который таким образом освобождал себе путь к осуществлению собственных амбиций. Хотя доказательств этому нет. Сыну Зубейра понадобилось много лет, чтобы реабилитировать имя отца.

Итак, Тальха и Зубейр были убиты, а, значит, Аиша это сражение проиграло. Всем оставшимся в живых было велено отступать. Она, правда, пыталась, как-то вдохновить своих воинов, поддержать их своими воинственными призывами, писклявыми проклятиями в адрес врага, песнопениями в насмешку над противником, чтобы как-то сплотить оставшуюся горстку воинов вокруг себя и рыжего верблюда. Со стороны казалось, что Аиша и не думает прогрывать, ее риторика сплошь и рядом показывала, что она, словно, ослеплена кровопролитием вокруг нее. Может быть, она хотела показать воинам, что в ней нет страха, что она так же бесстрашна, как они, что она и не собирается сдаваться, что она будет продолжать бой до победного конца.

Тем не менее сражение постепенно переходило в сутолоку нескольких сотен людей вокруг ее верблюда. Один за другим воины поднимались, чтобы удержать за поводья верблюда, который шарахался от этой суматохи. Один за другим они стояли у ног своей предводительницы, держа в одной руке поводья ее верблюда, а в другой – боевое знамя. И один за другим эти воины падали оземь под ударами противника.

Падая воин, уступал свое место другому воину, и каждый раз Аиша просила называть его себя, семью, род и племя. И каждый раз она признавала его родословную, называя ее славным, восхваляла его бесстрашие и наблюдала через щели сцену смерти.

Воины Али призывали ее воинов сдаваться, даже молили их об этом. Даже тогда, когда сражения то уже не было, они кричали о том, что нет более смысла в этой упрямой односторонней бойне. Но их призывы были безответными, может быть, даже неуслышанными людьми, глухими к каким-либо доводам. И смерть вокруг верблюда Аиши гуляла словно на пороге ее дома. Она называла себя Матерью правоверных, как говорили люди, но какая мать может допустить такую смерть своих сыновей?

Один из поэтов позднее напишет: «О, наша Мать, самая беззаботная мать, какую мы знали. Разве ты не видела, сколько храбрых воинов падали насмерть с отрезанными руками и кистями?»

Другой поэт писал: «Наша мать привела нас к колодцу, чтобы мы испили из него воду смерти. Мы были там, пока наши кисти не поотрубали. Повинуясь ей, мы растеряли чувства. Поддерживая ее, мы получили ничего, кроме боли».

Семьдесят воинов, держащих верблюд Аиши за поводья, были убиты. Их тела распростерлись у ее ног. И если в ней и был весь ужас бойни, она не показывала его. Даже если бы ее саму устрашили бы смертью, она никому не показала бы страха смерти. Она слышала, как стрелы то и дело вонзались в ее металлический навес, в этом навесе было так много застрявших стрел, что один из воинов вспоминал, что «эти стрелы сверкали как дикобраз». Изолировал ли этот навес ее от кровопролития? Оставалась ли она под прикрытием этого навеса глухой к смерти? Была ли она глуха и слепа к страданиям, или хотел смело погибнуть за веру? Чтобы ответить на эти вопросы, надо сказать, что она была зависима от фактов и политики.

Кто знает, скольким бы воинам пришлось бы отправиться на тот свет, держа за поводья верблюда, если бы не приказ Али прекратить бойню. Когда он увидел бессмысленность любого требования сдаться, он понял, что люди Аиши уж очень увлечены идеей самопожертвования, чтобы можно было достучаться до их разума. Было ясно и то, что эта бойня могла привести и к смерти самой Аиши, а это было самое последнее, что Али мог себе позволить. Вопреки всему Али был не беспощаден к Аише, все-таки она по его мнению была Матерью правоверных.

«Перережьте подколенное сухожилие верблюду, — повелел Али, верблюд упадет и все разбегутся!» Вот этот внезапный проблеск подтолкнул одного из сторонников Али проскользнуть через кордон защитников Аиши и подрезать сухожилия задних ног верблюда.

Верблюд в агонии заревел и этот рев заполнил весь воздух. Этот рев застиг всех врасплох, точно устрашающее ржание коней, крики и стоны людей наступающих или вступающих в бой не на жизнь, а на смерть, лязг стали, бесконечный поток проклятий и песнопений из-под навеса, последнее, что они ожидали ровно было привязано к этому месту изувечиванием одного-единственного животного. «Я никогда не слышал звука громче, чем рев этого верблюда», — поведал впоследствии один из воинов, может быть, ровно потому, что после этого рева воцарилась тишина.

Долго глядели воины Али как верблюд пошатывается на ногах, а затем медленно садится оземь. И когда массивное тело верблюда коснулось земли, воинам, казалось, возвратились чувства, и они бросились перерезывать все лямки, удерживающие люльку на верблюде, а затем они подняли люльку вместе с Аишей. Она не издала ни единого звука, и вот это молчание было таким же неустрашимым, как и возгласы, раздаваемые из нее.

Да, они схватили люльку Матери правоверных, но были в недоумении, а что с ней делать? Никто из них и не осмеливался подойти к ней, пока Али не дал приказ Мухаммеду Абу Бакру, своему пасынку и сводному брату Аиши, который протолкнулся через толпу, подошел к люльке, приподнял бронированную завесу и спросил у своей сводной сестры: «Все ли нормально с тобой?»

«Меня ранило стрелой», — прошептала она. И на самом деле стрела торчала в верхней части ее руки, одна из сотни стрел, которая смогла пробить бронированную завесу. Брат помог ей и вытащил стрелу. И если боль при этом была очень сильной, Аиша не могла позволить себе и капельку нытья. Даже в поражении гордость ее не допускала слабости.

Голос ее спокойно и ясно раздавался из под навеса. Она признала свое поражение в этом сражении, если не в войне. «Али сын Абу Талиба, — сказала она. – ты одержал победу. Ты на славу проверил своих воинов сегодня, а посему помилуй меня милосердно».

«О Мать, да помилует тебя Аллах». – ответил Али.

«И тебя», — последовал двусмысленный ответ, но Али не придал этому значения.

Проявилось милосердие. Али повелел приемному сыну сопровождать Аишу до Басры, ее рану следовало обработать. Она должна была выказать полное уважение. И только тогда, когда ее повели верхом на коне с поля боя, она, казалось, полностью осознала весь масштаб того, что произошло. «Боже, произнесла она, — когда бы двумя десятками лет погибла я, чтобы не пережить этот позор!». И никогда мы так и не узнаем, какие же чувства заставили ее произнести эти слова: то ли стыд за свое поражение, сожаление за свои действия или чувство ответственности перед тысячами плененных воинов.

Али остался. На закате он пошел по усеянному трупами полю и шептал: «Боже, когда бы двумя десятком лет погиб я, чтоб не пережить этот день!». С гневом и отчаянием он ходил по полю далеко за полночь. Все видели, как Али останавливался перед каждым телом и совершал молитву, независимо от того, к какому стану принадлежал погибший. Многих из них он узнавал. Он воздавал должное их храбрости и скорбел по ним, но превыше всего, он говорил о своем ужасе при виде того, сколь много мусульман были убиты мусульманами. «Я исцелил свои раны сегодня, произнес Али, — но я убил своих».

Три дня Али провел там, исправляя то, что только он мог исправить. Он запретил своим убивать раненных или плененных врагов. Да, это были не иноверцы, это были праведные мусульмане, заявил он; к ним нужно отнестись с большим почтением. Тех, кто бежали, не надо преследовать. Всех заключенных следует отпустить после принесения присяги верности ему. Военная добыча, что, как правило, сводилось к мечам и кинжалам, набитым деньгами кошелям и ювелирным украшениям, все их следовало вернуть. Дабы возместить своим воинам потерю добычи, он повелел выплатить им из казны Басры.

Мертвых врагов хоронили с такими же почестями, как и сторонников Али. Сотни отрубленных конечностей похоронили в братской могиле. Только после завершения всех этих действий, когда все мертвые нашли свой упокой в земле согласно исламским правилам, Али вступил в Басру и принял обновленную присягу верности горожан.

Если бы он сделал все, что было в его силах, дабы облегчить неизбежную горечь поражения в тех, кто боролся против него, то для той женщины, которая стояла во главе восставших против него, он сделал больше. Унизить Аишу в поражении, настаивал он, это унизить себя и Ислам. И вновь он выбрал путь единения и отклонил путь мести. Когда Аиша оправилась от ранения, Али поручил Мухаммеду Абе Бекру возглавить военный отряд и сопроводить Аишу в Медину вместе с басрийскими женщинами, которые были готовы выполнить любую ее просьбу, и когда этот караван готовился покинуть Басру, Аиша, казалось, поблагодарила его за снисходительность, по меньшей мере, отчасти.

«Сыны мои, — обратилась она к басрийцам, — истинно, что некоторые из вас осуждали других, но не стоит придерживаться того, что вы слышали против них. Клянусь Богом, между мной и Али не было ничего другого, что обычно бывает между женщиной и свойственниками. Несмотря на то, что я говорила в прошлом, он показал себя одним из лучших».

Эта ее речь была очень близка к примирительной речи. И не важно, что вопреки явной покорности, в ней затушевывалась истина. Она преуменьшила претензию на правление огромной империей до масштабов простой семейной ссоры, и тем самым она принизила всех отдавших за нее свою жизнь. Кроме того, со стороны казалось, что она принимает Али в качестве халифа, но прямого заявления об этом она так и не сделала. Но Али видел в этом предел ее возможностей, подтолкнув ее на следующий шаг, ничего не можно было бы достичь. «О люди, клянусь Богом, — сказал Али, — она сказала правду и ничего, кроме правды. Отныне и навеки, она – жена вашего Пророка». Али вместе со своими сыновьями Хасаном и Хусейном почтили ее тем, что на протяжении нескольких милей сопровождали ее в обратный путь в Медину.

Аиша приняла все эти почести как должное, но на протяжении долго пути к горам Хиджаза и в свою домашнюю обитель она твердо понимала, что пострадала больше всех, чем потерпела поражение в этом сражении. Если Али почтил ее в этом поражении, то окружавшие его люди были менее склонны к милосердию. Пройдет много лет, когда она столкнется со словами одного из его двоюродных братьев, вошедшего без приглашения в дом, где она восстанавливалась от ранения, и дал волю ругани и брани.

Он напомнил ей, что именно она натравила людей на Османа. Разве не она махала сандалией Пророка? То было оскорблением всему, что отстаивал Мухаммед. «Если у тебя не останется ничего, кроме одной волосинки Пророка, ты начнешь бахвалиться этой волосинкой и выставишь ее напоказ, дабы получить выгоды». Что еще хуже, выставив мусульман против мусульман, она совершила преступление против Корана, слова Божьего. Но, что самое важное, как она осмелилась бросить вызов Ахль-аль-Бейту, роду Мухаммеда?

«Мы – плоть от плоти, кровь от крови Пророка, — говорил он, а ты одна из девяти покинутых им заполненных лож. Ты не из крепчайших корней, густейшей листвы и широчайших теней».

Как это было ужасно проигравшей Аише услышать о себе как об одной из жен Пророка, да еще в таких невежливых тонах. Для женщины, которая всегда настаивала на своей исключительной близости к Мухаммеду, то было самым последним унижением. И как ужасно не иметь детей, ни корней, ни ветвей, ни листьев, и быть укоренной еще раз в этом, и при таких обстоятельствах. Этого она никогда не простит, никогда не забудет.

Назад След.

%d такие блоггеры, как: