«После Пророка» Часть 3 Глава 12

ЧАСТЬ 3 ХУСЕЙН

Глава 12

Утром 9 сентября 680 года небольшой караван отправился из Мекки в Ирак. Во главе каравана шел младший сын Али, Хусейн. 19 лет прошло с тех пор как он вместе со старшим братом Хасаном похоронили своего отца на той самой песчаной возвышенности рядом с Куфой. Потом они совершили длительное путешествие через северную Аравию и возвратились в горы Хиджаза. Хусейн терпеливо ожидал и видел, как Муавия соединял в своих руках власть над империей. Муавия умер, и Хусейн намеревался возвратить халифат тому, кому он принадлежал, Ахл уль-Бейту, Дому Мухаммеда.
Раскол, который начался со смертью Мухаммеда и принял очевидную форму вокруг личности Али, переходил в третье поколение. Он должен был перерасти в ощущение чудовищной несправедливости, глубина которой дошла до наших дней и не видно ему конца.
Хусейну было 54 года, что явно было выражено во внешности. Должно быть, его борода была, по крайней мере, с прожилками седины, рот и глаза имели четкие, глубокие очертания. На рынке Ирана и Ирака вы можете увидеть портреты Хусейна, на которых он выглядит, как необычайно красивый мужчина лет двадцати. Волосы ниспадают до плеч, а борода полная, мягкая, ни одного седого волоса. Лицо светится молодостью, а темные глаза излучают мягкий свет. Они решительны, грустны и в то же время уверены в себе, словно в них отразились все радости и страдания всего мира.
На западе Иисуса часто изображают в более мускулистой форме, и на самом деле сходство поразительно. Если Али можно назвать фундаментом шиитского ислама, то Хусейн – символ мученичества. История о том, что случилось с Хусейном, когда он достиг Ирака, станет Страстями шиизма – его эмоциональным и духовным стержнем.
Тем не менее, глядя на караван, спускающийся с возвышенности и продвигающийся по пустыне, беспристрастный наблюдатель мог бы одним взглядом сказать, что караван был обречен на неудачу. Если целью каравана было вернуть халифат, то численность людей была неадекватной поставленной задаче. Караван двигался медленно, сюда входили женщины и дети семьи Хусейна, всего семьдесят два вооруженных воина для защиты и всего несколько коней, привязанных к поводьям верблюдов.
Тем не менее, караван шел, уверенный в том, что по прибытии весь Ирак восстанет под знаменем Хусейна. Сначала эта уверенность казалась оправданной. После смерти Муавийи и восхождения на престол его сына Язида в Дамаске последователи Али отправили столько писем Хусейну за восемьсот миль, что они заполнили две большие седельные сумки.

Торопись, Хусейн, — призывали в письмах эти люди. – Люди ждут тебя, и думают только о тебе. Требуй свое законное право, как истинный наследник Пророка, его внук, его плоть и кровь через мать Фатиму. Верни власть туда, где она должна быть, в Ирак. Мы выгоним сирийцев под твоим знаменем. Мы вернем дух Исламу.
Основным было письмо от Муслима, двоюродного брата Хусейна, кого он отправил в Куфу, чтобы подтвердить приверженность населения Ирака идеалам Ахл уль-бейт . У меня есть двенадцать тысяч людей, готовых присоединиться к тебе, — писал Муслим. – Приезжай, чтобы создать здесь войско!
То было весточкой, который Хусейн ждал уже девятнадцать лет со дня смерти отца.

Али в тот день был не единственной целью атаки хариджитов, так поговаривали. Ходили слухи, что хариджиты планировали убить Амра в Египте и Муавию в Сирии. Но Амр был болен в тот день – по слухам у него были проблемы с желудком – и поэтому удар мечом настиг не его, а его подчиненного. А сирийский убийца хоть и нашел свою цель, но промахнулся. Острие меча прошлось по ягодицам Муавийи. Муавия лишь немного пострадал. Некоторые поспешили заявить, что Али убили любимым оружием Муавийи, а именно ядом, нанесенным на меч. Но они быстро и однозначно замолчали.
Ходила даже история о том, что убийца убил Али из-за любви: чтобы завоевать любимую женщину, отец и братья которой были хариджитами, убитыми сторонниками Али при Нахраване. Я не выйду замуж за тебя, пока ты не исполнишь самое заветное желание, гласит история. – Три тысячи дирхемов, верблюда, поющую девушку и смерть Али сына Абу Талиба. Присутствие этой поющей девушки в составленной ею списке явно придавала истории романтизм, но те, которые напали на Амра и Муавию, не были вовлечены в подобные истории. Но это не имело значения, было намного безопасней обвинять в смерти Али хариджитов, да и только.
Убийство создает на какой-то миг героя. Любые прошлые грехи не только прощаются, но и совершенно забываются. Каждое слово перетолковывается в свете утраты, и каждая политика, когда-то казавшаяся ошибочной, после смерти кажется единственной верной. Политическую жизнь преследует ощущение того, что могло бы произойти, ощущение идеального мира, который мог бы существовать, если бы не было бы этого убийства. Так есть сегодня, так было в Куфе седьмого века. Одним ударом меча прервалась жизнь Али и уничтожила все сомнения насчет него. Человек, которого преуменьшали при жизни, после смерти был вознесен на самый высокий уровень, почти на равный с Мухаммедом.
Отравленный меч был в руках хариджита, но чувство возмущения куфийцев подпитывалось убежденностью, что за этим делом стоит Муавия. Али был прав с самого начала, говорили куфийцы, он призывал нас к тому, от чего мы решительно отказывались, к тотальной войне с Муавией.
Тогда они явились в мечеть, чтобы принести присягу верности Хасану и попросили его повести их в бой против Сирии. Но несмотря на страсти, кипевшие вокруг Хасана, старший сын Али был реалистом. Он принял присягу куфийцев из-за чувства долга, но считал это бременем, нежели чем честью. Хасан знал, что война была бессмысленной затеей. Сирийская армия намного лучше подготовлена и оснащена, чем капризное иракское войско. Кроме того, мысль о том, что надо будет продолжать гражданскую войну, вызывало в нем чувство отвращения.
Он помнил завещание своего отца, высказанное им на одре смерти, когда яд медленно и верно распространялся по кровеносным сосудам: Не стремитесь к миру, даже если он стремится к вам. Не оплакивайте ничего из утраченного вами. Стремитесь к гармонии и совершенству. Избегайте фитны и раздоров. Али привел цитату из Корана: Не бойтесь обвинения кого бы то ни было больше, чем боитесь Бога.
Сыновья последовали этим советам. Хасан возложил на своего отца ответственность за предание принципов, которые Али проповедывал. Али позволил себя втянуть в горнило гражданской войны, Хасан не мог его простить за это. Он восхищался Османом за его веру в Ислам. Хасан был глубоко потрясен тем, как безжалостно убили стареющего третьего халифа. Хасан раскритиковал решение своего отца предоставить амнистию всем убийцам Османа и смотрел с ужасом на кровопролитие с тех пор. Война была последней, чего хотел Хасан, и Муавия благодаря его огромной сети знал об этом.
Хитро понимая, что перо может быть таким же сильным, как и меч, Муавия посылал Хасану несколько тщательно аргументированных писем о том, что он признает духовное право Хасана на халифат, но он, Муавия, больше соответствует выполнению этой функции. В этом неопределенном мире я старше тебя, более опытный, более мудрый в мирских отношениях. Он единственно способен обеспечить безопасность границ от хариджитского террора, гарантировать нерушимость границ империи. Он славил Хасана за его ученость и набожность, славил его как внука Пророка, но эпоха требует сильного правителя, человека опытного, деятельного, но не человека интеллекта.

И как делал Муавия на протяжении всей своей жизни, он подсластил сделку с Хасаном, предложив ему огромную выплату из Иракской казны и в придачу обещал Хасану, что после своей смерти он передаст правление Хасану.
Хасан был искушен. Он понимал, что воин из него никудышный, посему стремился к миру и спокойствию своих дней, которые он посвящал чтению в мечети. Он также видел непостоянство окружавших его людей. Он наблюдал, как иракцы принижали его отца, заводя его при каждом удобном случае в тупик. Если они теперь считают Али высшим идеалом, то они также быстро могут поменять мнение о нем. И пока Хасан раздумывал над предложением Муавийи, за него все решили иракцы.

Надо сказать, что Хасан не был столь выдающимся оратором, как его отец. Малозаметный дефект в его речи заставлял его говорить медленно, монотонно, без ударений на то или иное слово. В нем была серьезность, но не было искры. Было ясно, что в его проповедях не было для собравшихся того, что они хотели услышать, в них было то, во что проповедующий верил: верховенство великого джихада – пожизненной борьбы с самим собой, дабы стать идеальным мусульманином – над меньшим джихадом или вооруженной борьбой. Если куфийцы считали позором бежать от войны, он говорил им «стыд лучше огня преисподней». Он не искал войны с Муавией, а довольствовался славным миром и желал общей амнистии за все кровопролития в прошлом.

Это были смелые слова, но обществом принимались как признак трусости. «Он слаб, растерян», — кричали куфийцы. – Он намерен сдаться. Нам надо его остановить. И человек, который не хотел ничего более чем, как предотвратить насилие, вдруг сам стал объектом этого самого насилия. Его собственное окружение ополчилось против него. Мятежники пошли на него, позволив себе рукоприкладство, стянули с него халат. Откуда-то появился нож, никто не знал, чей это был нож. Его ранили в бедро. Рана была неглубокой, но достаточной для пролития крови. И, вероятно, то, что рана была неглубокой, спасло жизнь Хасану. Он упал оземь. Вид пролитой крови отрезвил мятежников, и они поняли к какой опасной грани подошли, к грани еще одного убийства.

Если у Хасана до этой поры были какие-то сомнения, теперь они ушли прочь. Даже если бы он хотел, он уже не мог стать во главе войска, которое было способно обернуться против него. Отречение стало единственным выходом из положения. Предложение Муавийи казалось достаточно разумным. Он поклялся, что после него станет халифом Хасан. Хасан, должно быть, понимал, что если его отец Али сам ждал трех халифов, прежде чем самому стать халифом, то он сам должен теперь ждать смерти Муавийи.
Хусейн умолял брата пересмотреть свое решение: — Молю тебя, братец, внимай словам Али, а не Муавийи. Любимым приемом Муавийи является обман, говорил Хусейн. Ничего хорошего не может выйти из переговоров с этим человеком, какое значение имеет его обещания. Но младший брат редко влияет на старшего, да и кроме того нанесенная рана Хасана убеждала его в правильности сделанного вывода.
Он все еще хромал, когда поднялся на кафедру мечети в Куфе, и в последний раз воззвал к собравшимся: О люди Ирака, вы принесли обет верности мне, поклялись, что любой мой друг является вашим другом. Соблюдайте свой обет: я считаю верным заключить мир с Муавией и принести ему обет верности, ибо то, что щадит кровь, лучше того, что ее проливает.
После того, как Хасан завершил свое выступление, наступило молчание. Молчание длилось, пока Хасан не спустился с кафедры и не вышел из мечети. Он повелел брату подготовиться к длинному путешествию в Медину и сделать это без промедления. Он с благодарностью в последний раз посмотрит на Куфу.

Кто мог его обвинить? Шииты? Нет. В шиитском исламе Хасана почитают как второго имама, праведного наследника Али, а значит и Мухаммеда. Да, он отказался от правления империей, но более важно то, что духовная власть была неоспоримо за ним. Хасан, как сказывали тогда, поверил не в мирскую власть, а в саму веру. Хотя были и такие, которые намекали на денежный посул Муавийи.
Нет достоверной информации, сколько он получил из казны Ирака. В таких ситуациях подобных сведений не бывает. Одни говорили пять миллионов серебряных дирхемов, сумма, которая выглядела достаточной, чтобы в Медину возвратился довольно зажиточный человек. Хусейн оказался прав насчет Муавийи. Хасану недолго было суждено довольствоваться вознаграждением Муавии.

Муавия, теперь уже неоспоримый пятый халиф, вступил помпезно в Куфу . Он дал куфийцам три дня, чтобы те принесли ему обет верности, даже не стал говорить о том, что может произойти, в случае если они откажутся. И куфийцы с большим воодушевлением в первый же день дали обет верности.

И если они это сделали не с сердцем, то в этом был их меркантильный интерес. Если некоторые обвинят их в непостоянстве, то другие сказали бы, что это прагматично. Наконец, появился та самая сильная личность, которого они так жаждали. После разговоров Али о единстве, Муавия был тем, который смог достичь единства, но не силой веры и принципа, а более «приземленных» методов.

После пяти лет гражданской войны закон и порядок брали вверх. Империя, находившаяся на грани распада, была спасена. Муавийе было суждено еще править девятнадцать лет. Когда Муавийе умрет, а смерть его имела естественные причины, что уже можно назвать политической стабильностью, один из его сторонников назовет период его правления периодом жезла и клинков арабов, с помощью которых Бог предотвратил раздор. Какой бы ни была роль в создании этого раздора, эта роль не была панегириком для него.
В Куфе уже Муавия, который говорил, что «он не знает ничего лучшего, чем булькающий родник на спокойной земле», убеждался в этом. Он наслаждался властью, порой допуская иронические, во многих отношениях довольно современные замечания. Говорят, что однажды, когда Муавия наблюдал за прибытием в Дамаск каравана полного арабскими скакунами и рабынь с Кавказа, он удовлетворенно вздохнул, подумав, хорошо, что халифатом правит он. -Да пожалеет Бог Абу Бакра, произнес он, -ибо он не искал мира, как и мир не искал его. Мир искал Омара, но он тоже не возжелал его. И тогда этим миром воспользовался Осман, и мир воспользовался им. А я лишь наслаждаюсь этим миром.
Муавия не упомянул Али, исключив его из своих рассуждений, словно он просто списал Али с истории. Но на тот момент история наверняка казалось ему написанной. Его изощренный разум победил возвышенно духовную природу Али. С самого начала Муавийе было ясно, кто победит кого, по меньшей мере, кому достанется мирской успех. Одному доставались пыль и шипы, другому наблюдать за рабынями из Кавказа и чистокровными скакунами.
Ирак может и представлял проблему. Они хоть и поклялись в верности, но Муавия не мог полагаться на их клятвы. Да, это были те же самые иракцы, которые поклялись в свое время Али, а затем отвернулись от него, затем поклялись Хасану и тоже отвернулись от него. Муавия был полон решимости, нет, не подумайте, что его решимость была направлена на обеспечение лояльности иракцев. Муавия был не настолько глуп ожидать подобного. Он был полон решимости продолжать политику покорения в отношении Ирака. Все, что для этого было нужно, это назначить правильного человека на пост губернатора. И если куфийцы были рады видеть своим правителем Хасана, а тот покинул Куфу, то вскоре они изменили свои взгляды.
Муавия назначил Зияда, немолодого полководца, известного своей жесткостью, правителем Ирака. Зияда звали Ибн Абихи «сыном своего отца», так как найти его отца был вопросом спорным и увлекательным. Шли упорные слухи, что Зияд являлся незаконнорожденным сыном Абу Суфйана, отца Муавийи. Другие сказывали, что его мать была наложницей Абу Суфйана. Третьи шептали, что мать Зияда была христианкой, а Зияд был сыном «голубоглазой матери». Но никто не называл его Ибн Абихи, если только никто не хотел быть сожженным заживо, распятым или четвертованным. Зияд отменно знал, как следует довести до населения, даже самого непокорного, свою мысль.
Вступая в новую должность он сказал куфийцам: — Пощадите свои руки и языки, и я пощажу свою руку и свой язык. Клянусь Богом, столько потенциальных жертв гуляет среди вас, так что будьте благоразумны, не попадите в их ряды».
Куфийцы ответили чувством уважения, вызванного страхом. После войн и волнений при правлении Али, Зияд по крайней мере обеспечивал им безопасность. Как вспоминал один из куфийцев, фактически он заставил куфийцев повиноваться ему. Если кто-то из людей что-либо ронял на дороге, никто из других не прикасались к этой вещи, пока сам хозяин не обнаружит пропажу и не возвратится за ней. Женщины ночью не запирали дверей. И если кто-то осмеливался украсть даже небольшую веревку, Зияд моментально узнавал о краже и находил преступника.
Ровно таким образом итальянцам нравилась диктатура Муссолини в тридцатые годы прошлого столетия, когда диктатор обеспечил своевременное хождение поездов. Так и иракцы седьмого века приспосабливались к режиму Зияда. Даже хариджиты утихомирились, опасаясь мести. Цена такой безопасности была очень страшной. Зияд создал сеть тайной полиции, которая отслеживала не только украденные веревки, но и ростки мятежных настроений. Он, как и обещал, был бескомпромиссен в борьбе с врагом. Коллективные формы наказаний – выкорчевывание садов, конфискация земли, разрушение домов родственников подозреваемых, были безжалостны и результативны. Он требовал, чтобы люди следили друг за другом и доносили друг на друга.
-Пусть каждый сам спасает свою шкуру – приказывал он. – Дайте мне знать о нарушителях спокойствия, разыскиваемых халифом Муавией. Составляйте их списки, и вас не тронут. С того, кто откажется сотрудничать со мной, будет снята защита, кровь и собственность таких людей отныне будет халяль.
Со своей тайной полицией, сетью доносчиков, жесткими репрессиями Зияд был похож на другого диктатора, которому было суждено править Ираком четырнадцать столетий спустя. Речь идет о Саддаме Хусейне, сунните, который правил над шиитским большинством. Если шииты тосковали по Али, то это было их проблемой. Он не мог контролировать их сердца, но он контролировал их каждое действие. Зияд был таким же беспощадным и непоколебимым как Саддам.
Преследуя свою цель Муавия назначил своего человека в Ираке, и он не боялся, что Зияд пойдет против него. Он обеспечил полную свободу своему новому правителю, одарив его наименее дорогим, но очень щедрым жестом: он публично признал Зияда законным сыном Абу Суфйана и своим сводным братом. Таким образом с Зияда было снято клеймо бастарда, он стал представителем благородной семьи. Поэтому когда Зияд умер, а он стал жертвой чумы, на его место законно пришел его сын Убайдуллах, племянник Муавийи. И вполне естественно, что на этом поприще Убайдуллах проявился себя сыном своего отца.
Муавийе теперь было спокойно на душе: Ирак всецело покорен, шииты подавлены, торговые пути безопасны и надежны, налоги поступают в казну с земли, охватывающей в те времена не только Ирак, но и Алжир на западе и Пакистан на востоке. И только одно обстоятельство мучило его: это то, что он обещал Хасану назначить своим преемником. То было необходимостью того периода, одним из уступок, скажем так, мудрого политика, который понимает на что идет, но также осознает, что обстоятельства меняются со временем. В конце концов, ценность великого правителя измерялась его преемниками и механизмом передачи власти, история давала понять, что только основание династии, династии Омеййядов, может сделать власть прочной и незыблемой. Таким образом, после себя он должен был оставить своего сына Язида.
Династические амбиции Муавии были четко направлены на изменения в халифате. С династией, как формой передачи власти, согласны все, и сунниты, и шииты. Протодемократический импульс, в первые годы Ислама, связанный, в первую очередь, с довольно грязными проделками шуры, худо-бедно основывались на консенсусе. Так вот, этот импульс уже стал уходить в историю. Как византийский деспотизм взял на вооружение христианство, так и омейядский деспотизм стал прибирать к своим рукам ислам.
Муавия уже стал коронованным халифом, совершив переворот в Иерусалиме, где он взял на себя бывшую роль Византийского императора и стал попечителем христианских святилищ. Многие из приближенных халифа были христианами, как Ибн Утал, личный врач Муавийи, Мансур ибн Сарджун, дед Иоанна Дамаскина. Влияние Византии было слишком очевидным. Халифат должен был стать монархической империей с наследственной передачей власти, в халифате должны были просматриваться вырожденные формы Персидского и Византийского государств, и Язид, казалось, идеально подходил в эти формы. Язид был образом избалованного отпрыска, пьющим, ведущим распутный образ жизни. Он был полной противоположностью тому, что называют исламским идеалом. Хасан однажды назвал его выпивохой в шелковых одеждах. Даже Зияд, который был не против стать преемником Муавийи, предупреждал, что Язид человек беспечный, нерадивый, увлекающийся только охотой. Сын Муавийи казался кем-то вроде добрым парнем техасцем, который готовится стать землевладельцем, унаследовав землю от отца.
Но, как и отца, сына нельзя было недооценивать. Муавия никогда не назначил бы его в качестве своего наследника. Может быть, Язид и увлекался алкоголем, но оказался неплохим администратором и довольно способным полководцем. То, что он не соответствовал исламским идеалам, отходило на второй план. Муавия не готовил своего сына, чтобы увидеть его на кафедре в мечети, он готовил его для трона.
На каждый выпад Муавия рассуждал таким образом: в чем разница между претензиями Муавийи и Ахль-уль-Бейта на халифат? Разве эта претензия не базируется на одном и том же принципе кровного наследия? Разве вопросы духа, а наряду с ним и вопросы внешних признаков и родовой фамилии не могут передаваться по рождению? Разве сын пятого халифа не имел таких же прав на трон, как и сын четвертого халифа? Тем более, если этим решением Муавия мог сохранить стабильность в империи. Кроме того, этим своим решением он не собирался отнимать власть у рода Мухаммеда, у Ахль уль-Бейта – да, но не у Мухаммеда. А разве род Мухаммеда ограничивался Ахль уль-Бейтом? А разве сам Муавия не являлся шурином Мухаммеда? А разве Умеййады не имели родовых связей с родом Мухаммеда? Дед Муавийи Умейя приходился двоюродным братом деду Мухаммеда, таким образом Муавия и Язид приходились внучатыми двоюродными братьями Мухаммеду. Да, они находились на другой ветви родословной, но родословная была-то одна.
Как и случилось, Муавийи не нужно было идти на этот прецедент. Все решилось и без него, ибо Хасан умер в возрасте сорока шести лет. Сунниты скажут, что смерть Хасана была естественной. Шииты скажут, нет, Муавия справился с Хасаном с помощью своего излюбленного оружия – отравленного медового напитка. Шииты скажут, что Муавия нашел уязвимое звено в окружении Хасана. Яд был добавлен в напиток Хасану совершенно неожиданным человеком – одной из жен Хасана – Джаадой. Она вышла замуж за человека, который, как она полагала, должен был унаследовать халифат после Али. Она полагала, что родит сыновей, будущих наследников халифата. Но хотя у Хасана было много сыновей от других жен, у Джаады их не было. Не осуществилась и другая мечта Джаады – стать супругой халифа империи. После отречения Хасана Джаада оказалась в доме почтенного, но маловлиятельного проповедника на задворках Медины. Может, это и сподвигло ее на мысль о том, что если муж не может стать халифом, то им может стать кто-то другой. По всей вероятности именно по этой причине она согласилась на предложение Муавийи.
Муавия обещал ей щедрое вознаграждение – не только деньгами, но и предложением выйти замуж за Язида, человека, которого он хотел объявить своим наследником, раз Хасан уже сошел с пути. И так как Муавия всегда сдерживал данное им слово, то она с удовольствием получила денежную часть своего вознаграждения. А что касается сына…когда сделавшая себя вдовой женщина попыталась претендовать на вторую часть вознаграждения, Муавия ответил кратко и действенно: «Как я могу женить своего сына на женщине, которая отравила своего мужа».
Второго имама шиитского ислама похоронили на главном кладбище Медины, хотя он завещал иное место для себя. Он просил похоронить его рядом с дедом, под комнатой Аиши во дворе мечети. Процессия направилась к мечети, но путь ей преградили наместник Муавийи и отвел ее на главное кладбище. Понятное дело, что Муавия вовсе не желал видеть Хасана, похороненного рядом с Мухаммедом, Муавия очень хорошо был осведомлен о силе храмов и святилищ. Еще один фрагмент подобного принуждения заключается в обвинении еще одной противоречивой личности. На протяжении лет после сражения верблюда Аиша превратилась в старейшину мединского общества, стареющая вдова улаживала споры, устраивала браки, и всякий раз когда ей было нужно, она вдруг обращалась к своим воспоминаниям о Мухаммеде и таким образом заставляла всех исполнять ее желания. Она, казалось, примирилась с прошлым . Но когда до нее дошло, что процессия с телом Хасана движется к мечети, все старые обиды вновь обрели силу в ней.
Сын ее заклятого врага Али будет лежать рядом с Пророком? Он будет лежать под полом комнаты, которая принадлежала и принадлежит только ей? Она этого не могла позволить. Она повелела оседлать серого мула и поскакала, чтобы перехватить на полпути процессию. Проскакав по узким переулкам, она настигла процессию и остановила ее. Эта комната – моя собственность,- произнесла она, — я не дам вам разрешения на похороны Хасана. Толпа скорбящих остановилась, количество людей начало расти, в большей степени предчувствуя противостояние. Некоторые выступали за Хусейна, который стоял у носилок брата во главе процессии. Другие поддержали Аишу, которая твердо сидела на муле, не внушая особого оптимизма. Один из ее племянников даже попытался сострить: Ой, тетушка, не успели умыть свои бороды после битвы рыжего верблюда, как на горизонте уже маячит серый мул? Спор становился напряженным, появилась опасность физического насилия. И тут высказался Хусейн, который стремился сохранить лицо у всех присутствующих лиц. Правда, произнес Хусейн, мой брат попросил похоронить его рядом с дедом, но при этом добавил, если вы не убоитесь зла. Зло намеревалось возникнуть в результате борьбы на похоронах, поэтому Хусейн повелел повернуть процессию в сторону кладбища и похоронить Хасана рядом с ее матерью Фатимой. Так было и сделано. Никто не понял, это было сделано в результате повеления Муавийи или обвинения Аиши, но возложить вину на Аишу являлся отличным способом отвлечь людей от Муавийи. Лысого неудержимого правителя Матери правоверных отныне нельзя было назвать человеком безупречной репутации.
Пожар все еще пылал, но только вспышками. Однажды Аиша, когда Муавия, прибыв в Медину, нанес ей визит вежливости, спросила халифа: А ты не боишься, что однажды я отравлю тебя в знак мести за убийство моего сводного брата Мухаммеда Абу Бакра? Именно он рассказал эту историю, добавив лаконично известное выражение: никогда не было такого вопроса, что бы он не был закрыт мной, а открыт Аишей, или не был открыт мной, а закрыт Аишей.
Даже принудительно выйдя на пенсию, Аиша вызывала уважение, хотя и сдержанное.
Настали для нее годы, когда она занималась тем, что в принципе делают, выйдя на пенсию: по существу она писала или, по меньшей мере, диктовала мемуары. Она ведала истории из своей жизни с Мухаммедом, многие из которых воплотились в хадисы – сведения о высказываниях и делах Мухаммеда, которые образовали сунну, занявшую второе место в исламе после Корана. Аиша ведала истории вновь и вновь, каждый раз уточняя их, и если кто-то указывал на то, что ее воспоминания противоречили друг другу, она принимала тактику современных политиков. Она заявляла, что в прошлом она говорила неверно, а сейчас ее слова верны. Или принимала еще одну схожую тактику: просто отрицала то, что говорила раньше. Тем не менее, выход на пенсию успокоил даже ее. В последующие годы после смерти Хасана Муавия превратил халифат в монархию. Аиша, казалось, сожалела о том, что пошла оружием на Али. Я неверно себя повела, признавалась она, стараясь сторониться от политики, довольствуясь тем, что к ней шли посетители, ей наносили дипломатические визиты, окружали дарами и лестью. Но она должна была понять, насколько бессмысленным было все происходящее вокруг нее. Когда-то она была в центре ислама, сейчас она осталась на его задворках.
Менялись времена, менялась империя, и Аише не оставалось ничего, как принять роль живого памятника.
Что еще хуже, находились и те, кто предпочел бы видеть ее мертвой. Среди политиков, навещавших ее в Медине, был и Амр, правитель, назначенный Муавией в Египте, бывший полководец халифа, не скрывавший своих мыслей и говорящий напрямую. Аиша прекрасно знала, что Амр говорит за Муавию и за себя, когда он как-то высказал ей в лицо, что лучше было бы для всех, если бы ее убили в битве верблюда. И когда она спросила как же это так, ответ был страшно прямой и неожиданный: Потому что тогда ты бы погибла на вершине славы и вступила бы в рай, а мы объявили бы твою смерть результатом самого позорного действия Али. Сказав это, он покинул Аишу, у которой застыл на устах вопрос, который так будет портить ей всю оставшуюся жизнь. Аиша всю жизнь представляла себя фактической королевой Ислама, а что же теперь получается, она является пешкой в чьей-то игре?
Муавия официально объявил своего сына Язида преемником. Он не стал говорить о Хусейне, уверенный в том, что с Хусейном он сможет сделать то же самое, что сделал в свое время со старшим сыном Али. Если отец согласился на третейский суд, а старший отрекся от престола, то с какой стати Хусейн поступит иначе? И на самом деле, на протяжение десяти лет правления Муавии, Хусейн молчал. Он знал, каково быть терпеливым. Муавия контролировал все вокруг. Лишь возраст был неподвластен ему.
Подагра и ожирение, обусловленные образом жизни, сказали свое слово. Даже если в последние дни своей жизни он старался подчеркнуть свою энергию. Опираясь на подушки, он спиртом протирал участки вокруг глаз, пытаясь придать им выразительность, смазывал лицо маслами, чтобы оно сияло от энергии. Но если тщеславие было спутником последних дней Муавийи, то чувство набожности тоже начинало в нем преобладать. Он завещал, чтобы его похоронили в рубашке, которую ему подарил сам Мухаммед, рубашке, которую Муавия хранил наряду с обрезками ногтей Мухаммеда. Измельчите эти ногти и посыпьте им пои глаза и рот. Может быть, Бог простит меня своим благословением.
Он умер, в мыслях о Хусейне, рядом Язидом. Его последние слова Язиду гласили: Хусейн слаб, не играет важной роли, но народ Ирака заставит его бунтовать. И если это случится, и ты одержишь победу над ним, прости его, ибо он близкий родственник Пророка и на нем право.
Послушайся Язид отца, может быть и можно было избежать столетия раздоров и дробления. Однако так или иначе, историю зачастую творит невнимательность.
22 апреля 680 года Язида провозгласили халифом. Чтобы укрепить свое положение, Язид переутвердил Убайдуллаха, сына Зияда, на пост правителя Ирака, в надежде на то, что этот человек сумеет подавить мятеж. В то же время Язид повелел своему наместнику в Медине арестовать Хусейна. Действуй стремительно, чтобы тому не оставалось ничего делать, как принести мне обет верности, повелел Халиф. – А если он откажется, покончи с ним.
Но этот наместник, который так рьяно выполнял повеления Муавии, повел себя не так с Язидом. Предотвратить тот факт, чтобы Хасана похоронили рядом с Мухаммедом – это одно, а убить Хусейна, единственного из оставшихся в живых внуков Мухаммеда, это было уже за гранью дозволенного. Дайте мне все богатства в мире, всю власть в мире, и даже в этом случае я бы не смог бы этого совершить, — сказал он.
Может быть, даже сам наместник или кто-то из его окружения предупредили Хусейна об опасности. Все, что мы знаем, это то, что под покровом ночи Хусейн собрал всех своих родственников и бежал из Медины в Мекку, преодолев двести пятьдесят милей. Тогда и начали курьеры, измученные долгой поездкой из Куфы, приносить ему письма, один за другим, в которых его просили приехать в Ирак, умоляли спасти иракцев от жестокости и несправедливости Язида и наместника Убайдуллы, призывая его вернуть халифат и дух Ислама. А потом пришло и самое убедительное письмо от двоюродного брата Хусейна, в котором говорилось, что двенадцать тысяч человек готовы восстать под его руководством. Ответ Хусейна и стал началом глубокого раскола между шиитами и суннитами в душах мусульман. В сентябре 680 года третий имам, сын первого имама и брат второго имама, отправился из Мекки в Ирак, со своей семьей и семидесятью двумя вооруженными воинами. Он не знал, что движется навстречу смерти, что не пройдет и месяца, как ему будет суждено войти в историю повелителем мучеников мира.

Назад След.

%d такие блоггеры, как: