«После Пророка» Часть 3 Глава 13

ЧАСТЬ 3 ХУСЕЙН

Глава 13

Шииты утверждают, что Хусейн твердо знал, на что идет. Позиция шиитов заключается в том, что Хусейн знал, полностью осознавал жертву, которую он должен был принести собой. В конце концов, он должен был об этом знать. Многие предупреждали его осмертельной опасности, которая ждала его, были те, которые предостерегали его еще до поездки, в которую он отправился со своей семьей и семьюдесятью двумя воинами.
«Разве куфийцы из тех, кто способны восстать и свергнуть своих угнетателей? — рассуждал один из двоюродных братьев Хусейна. – Это люди, которых всегда можно было бы купить. Они рабы дирхемов. Боюсь, брат, они бросят тебя, а, может быть, и вовсе пойдут на тебя войной».
Хусейн хладнокровно относился к этим предупреждениям: «Клянусь Богом, о брат мой, я понимаю, совет твой хорош и разумен, — отвечал он. – Однако написанному на роду обязательно сбыться».
И все же, почему же Хусейн бросил столь дерзкий вызов судьбе? Почему вопреки многим предостережениям он решился на этот шаг? Уже на исходе первого дня его долгого путешествия прискакал гонец с посланием от другого двоюродного брата. «Богом прошу, Хусейн, — говорилось в послании, — вернись в Мекку. Может быть, сердца иракцев и с тобой, но мечи их, боюсь, в руках у Йазида». Хусейн просто принял к сведению эту весть и продолжил свой путь в Куфу.
На другой день пришла еще одна весточка, на сей раз от правителя Мекки. Рискуя своим положением, а, может быть, и жизнью, сей смелый муж заверил Хусейна в «безопасности, доброте, щедрости и опеке», если только он возвратится в Мекку. Но на все эти сообщения у Хусейна был один ответ: «Лучшая гарантия безопасности – сам Бог».
Численность отряда Хусейна стала расти. Когда небольшой караван пересекал рубежи изрезанных холмов Хиджаза и вступал в степи северной Аравии, каждую ночь они разбивали лагерь у водных источников, будь то колодец или, по меньшей мере, речушки. Вести об их путешествии доходили до жителей тех местностей. В отряд начали вливаться кочевые воины, грезившие мыслью возвратить власть Ислама в Аравию. К концу первой недели трехнедельного путешествия отряд уже насчитывал несколько сотен воинов. Когда они дошли до границ Ирака, их уже смело можно было назвать войском.
Предостерегающие Хусейна вести продолжали поступать. Но каждый раз Хусейн благодарил за «хороший и разумный совет» и пренебрегал им. Наконец, прибыл гонец с посланием, которое просто нельзя было игнорировать.
Прибытие гонца было столь стремительным, что за мили можно было увидеть клубы пыли. В этот раз гонец был не из тыла, как было не раз до этого, а из самого Ирака. Отряд собирался было разбить очередной лагерь для ночевки, как появился этот самый гонец, спешился и даже отказался от воды – такой безотлагательной была принесенная им весть.
Писал двоюродный брат Хусейна Муслим, который ранее звал Хусейна срочно выступить и явиться в Куфу. Он объяснял это тем, что все жители Куфы готовы принести присягу верности Хусейну и объявить его истинным халифом. Куфийцы, в действительности, поклялись восстать и свергнуть ставленника Йазида Убайдуллаха, поэтому они звали Хусейна возглавить их поход на Дамаск, чтобы покончить с узурпатором Йазидом и объявить Хусейна единственным преемником деда Мухаммеда и отца Али. Так и было, сказал гонец, но все вдруг поменялось.
Чрезмерная преданность Муслима Хусейну послужила ему плохую службу. Если он с большей осторожностью отнесся бы к присягам верности, принесенным куфийцами с показушным рвением, то, наверное, сумел бы разделить зерна от плевел, словесные клятвы от истинной решимости. Происходящее вокруг вскружило Муслиму голову, и он поверил тому, чего так хотел.
Куфийцев не в чем было винить. Они тоже надеялись на лучшее. Они хотели, чтобы явился Хусейн и покончил с несправедливостью и угнетением. Но ведь надежды бывают не только вдохновляющими, но и мимолетными. Куфийцам было что защищать, было за что жить, у них были семьи, о которых надо было заботиться. Увидев краешком глаза превосходящую силу, они сразу же признали ее.
Правитель Куфы, сын печально известного Зияда, Убайдулла, не только пошел по стопам отца, но и собирался его превзойти. Как и любой тиран в отведенное ему время, Убайдулла осознавал всю опасность этих надежд, и прекрасно понимал, как с ними расправиться. Понятное дело, что перед Убайдуллой не стоял вопрос о том, допустить ли Хусейна в Куфу, или отпустить ли Муслима из Куфы живым. Он для себя их решил давно.
«Вы, что, самоубийцы, — обращался он к куфийцам. — Если только я узнаю, что вы приютили у себя Муслима, вы тотчас же вкусите мой кнут». Этот кнут сопровождался пряником: щедрым вознаграждением за голову Муслима.
Никто в Куфе нисколько не сомневался, сколь больным будет кнут Убайдуллы. Людей, которые шли против воли правителя Куфы, по обычаю казнили на рыночной площади. Тела несчастных оставались пригвожденными к крестам и гнили. Дома их семей сравнивали с землей, семьи выгоняли в пустыню. Под этой потенциальной угрозой двенадцать тысяч людей, которые неистово во всеуслышание клялись в верности Муслиму, сократились сначала до четырех тысяч, затем до трех сотен, а потом и вовсе до горстки. Не прошло и суток, как Муслим оказался в полном одиночестве.
Он стучался в дома куфийцев, просил у них убежища от стражников Убайдуллы. Одна из семей приняла Муслима в свой дом. В тот миг получивший приют и не сомневался в том, что приютили его только потому, чтобы передать в руки стражников и получить взамен вознаграждение.
В тот же вечер стражники явились в этот дом и схватили Муслима. Правда, Муслим успел убедить одного из храбрецов выехать из Куфы и донести Хусейну пренеприятную весть о случившемся. «Проси их вернуться, — передавал Муслим. – Скажи им, что если куфийцы предали меня, то предадут и его».
Гонец уже был в пути, когда схваченного Муслима заковали в цепи и бросили к ногам правителя. Судьба Муслима, какие могли быть сомнения, была предрешена. Вечером в понедельник 8 сентября 680 года надежда поднять куфийцев на восстание против режима была окончательно похоронена. На рассвете 9 сентября, когда Хусейн с небольшим караваном выступил из Мекки в Ирак, безглавое тело Муслима приволокли на рыночную площадь и выставили на всеобщий обзор.
Именно об этом поведал гонец Хусейну. Не успел он окончить свой печальный рассказ, как присоединившиеся кочевые воины начали медленно исчезать в предрассветном мраке, оставив Хусейна вместе с семьей и семьюдесятью двумя воинами. Миссия Хусейна, казалось, подходила к концу, даже не начавшись. История умалчивает о том, постигла ли Хусейна в тот самый миг мысль повернуть обратно.
«Мужчина странствует в темноте, и его предназначение движется ему навстречу», — произнес Хусейн и продолжил свою поездку.
Никто не оспаривает случившееся, оспаривают лишь причины случившегося. Что думал в тот момент Хусейн, остается для нас загадкой.
Почему он продолжил свою поездку, зная, что его сторонники отнюдь не среди победивших? Почему он был так сильно убежден в своей правоте, что даже горькие реалии не отрезвили, а наоборот, ослепили его? Может быть, причиной всему этому был насб — врожденное чувство благородства и чести, заставляющее думать человека о триумфе праведности предпринятого им дела? Что это, благородство, граничащее с наивностью? Акт отчаяния или чистота помыслов? Полнейшая глупость или в высшей степени мудрость?
Хусейн не был ни воином, ни чиновником. Он был почтенным ученым, довольно известным после смерти брата Хасана, как человек, который более чем другие из живых воплощал собой дух Мухаммеда. К тому времени он был далеко не молодым. Почему этот человек не захотел прожить оставшуюся жизнь в мире и спокойствии Мекки и Медины? Почему он не пожелал оставить политику и власть тем, кто умел и ладил с ними? Почему он доверил свою судьбу куфийцам, тем самым людям, которые неполные двадцать лет тому назад отказались выступить против Муавийи под стягом Али, отца Хусейна? Тогда они покорились Муавийе и Зияду, а теперь Йазиду и Убайдулле. Неужели, Хусейн думал, что куфийцы изменились? Неужели он посчитал, что право и справедливость стоят выше власти и силы? Как можно было поверить в силу отряда из семидесяти воинов, которому противостояла вся мощь армии Йазида?
Для суннитов решимость Хусейна идти на Ирак является подтверждением его несоответствия сану правителя огромной империи. Они назовут это поведение Хусейна донкихотством, обреченным на неудачу поступком, шагом, который нельзя было совершать. Хусейн, по мнению суннитов, должен был принять реалии и склонить голову перед историей.
Порой они начнут цитировать антишиитские высказывания Ибн Таймийи, ученого тринадцатого века, произведения которого все еще находятся в центре суннитской мысли. Лучше жить шестьдесят лет с несправедливым правителем, чем одну ночь с неэффективным, говорил Ибн Таймийя. Довод ученого основывался на том, что без эффективно действующего государства реализация исламского пава была бы невозможной. Он рьяно утверждал, что религия и государство, были едины во времена Мухаммеда, а затем начали отделяться.
Именно Ибн Таймийя назвал первых четырех халифов «рашидун», то есть правоверными. Их до сих пор так называют в суннитском Исламе. Последующие халифы тем самым считались неправоверными или не руководимыми Богом, независимо от того, какими красноречивыми они не были, какими титулами, как например, «Тень Бога на Земле», себя не удостаивали. Но даже те, в ком отсутствовала истинная духовная власть, могли служить Исламской общине. Муавийа предотвратил то, что казалось неизбежным расколом огромной Исламской империи; если бы не он, то Ислам мог бы просто погибнуть. В его сыне, Йазиде, не было того самого политического чутья, да и он и не претендовал на духовную власть просто потому, что не интересовался этим. Время его правления можно рассматривать довольно толерантным. Нельзя было ждать от политических лидеров духовного руководства, заявлял Ибн Таймийа, он защищал свою территорию. При Омейядах и Аббасидах был создан новый религиозный истеблишмент – священники и богословы, известные под названием улама, которые защищали Ислам так, как защищали иудаизм раввины на протяжении веков. Самая идея выступления Хусейна в качестве духовной власти и божественного руководства была для Ибн Таймийи и его идеологических наследников анафемой.
Для шиитов же решимость Хусейна явиться в Ирак было высшим актом бесстрашия, благородным самопожертвованием, на которое Хусейн пошел в высшей степени сознательно, и полностью осознавая значимость своего поступка. Хусейн выбрал единственный путь, который полностью обнажил продажность и коррумпированность Омейадского режима. Хусейн поразил весь излишне самонадеянный мусульманский мир, позвал мусульман на истинный путь Ислама, под лоно назначенного Пророком руководства, руководства Ахль-аль-Бейта. Руководимый свыше, а также ведомый чистыми внутренними помыслами он отдал себя в жертву, как это сделал пророк Иисус шестьсот лет тому назад – став святой жертвой, добровольно принесенной ради других. Жертва Хусейна станет высшим актом искупления.
История Хусейна становилась фундаментом шиизма, его краеугольным камнем, Страстями Хусейна, а его переход из Мекки в Ирак походил на прибытие в Гефсиманский сад. Зная, что куфийцы предали его, он шел с полным осознанием того, что ожидает его.
Спустя три недели его небольшой отряд находился в двадцати милях от Куфы. На ночь этот отряд разбил лагерь в местечке Гадисийа, где когда-то Омар одержал победу над персами. Теперь эта славная победа казалась совсем чужой, принадлежащей другой эпохе, а ведь только сорок три года прошло с тех пор. На этот раз ключевому сражению не суждено было сбыться. Убайдулла послал свои конные отряды, которые преградили все пути, ведущие в Куфу, в том числе и дорогу из Гадисийи. Приказ Убайдуллы был таков: схватить Хусейна, заковать его в цепи и привести к Йазиду, чтобы Хусейн принес тому присягу верности.
Черед цепям еще не настало. Даже Убайдулла не мог устрашить всех. Командира отряда, состоящего из ста человек, который должен был остановить продвижение Хусейна, звали Хурр – «рожденный свободным» или «свободный человек». Как человек соответствующий своему имени, он не мог себе представить, что можно использовать силу против внука Пророка и его семьи. Он, повернув свой щит обратной стороной, подошел с мирными намерениями к Хусейну. Он попытался, как и многие другие до него, убедить Хусейна, что если тот не желает приносить присягу верности Йазиду, то ему лучше будет просто повернуть обратно в Мекку.
«Клянусь Богом, я не пойду на это, — ответил Хусейн. — Я не стану унижать себя, подав руку, и не убегу как раб. Меня зовут не Йазид. Я не могу принять унижение взамен достоинства». И чтобы показать свое достойное поведение, он привстал над седлом и обратился к людям Хурра, многие из которых когда-то клялись выступать с Хусейном против Йазида.
«Я храню две огромные поклажи с адресованными мне посланиями, – сказал он. – Ваши гонцы приносили мне ваши клятвы в верности мне. Если вы останетесь верными своим словам, то будете на правильной стезе. А если нарушите присягу, не будет вам удачи и предназначения, ибо нарушивший слово, уничтожит свою душу».
«С такими как Йазид и Убайдулла, — продолжал Хусейн, — праведность мира находится в опасности, праведное становится горьким. Разве вы не видите, как истине давно нет места в делах мирских? Разве не очевидно, что фальш не встречает более сопротивления? При этом жизнь с такими угнетателями есть горе и скорбь, а смерть — мученичество».
Теперь стало наконец-то понятным мотивы действия Хусейна: мученичество – шахадат – предназначение, к которому двигался Хусейн, и которое приближалось к нему.
Шахадат — это слово, отточенный смысловой оттенок которого с трудом нам дает различить двойной смысл джихада, когда образ исламского мученичества предстает в виде образа террористов-самоубийц, в такой степени ослепленных праведностью своих действий, что они жертвуют не только своей жизнью, но чувством человечности. В действительности, у слова шахадат есть два смысла – «самопожертвование» и «выступать свидетелем». В английском языке слово «martyr» («мученик»), если его перевести с греческого, тоже имел значение «свидетеля». Вот почему объявление о своей вере в Исламе – аналог израильской Шема Израэл или Молитвы Господа – тоже называют шахадой – «освидетельствованием». Двойственная роль мученика и свидетеля вдохновил ведущего архитектора-интеллектуала Иранской революции 1979 года назвать смерть Хусейна актом освобождения.

Али Шариати был практически неизвестен на Западе, но в течение многих лет он был на одной ступени в Иране с аятоллой Хомейни. Шариати не был священником, служил он профессором социологии, но имел обширные знания в богословии. Получив образование в Сорбонне, он читал труды по западной философии и литературе, переводил Сартра и Фанона на фарси. Особое место в его переводах занимал Че Гевара. В слиянии социологии и богословия он представал в виде Че Гевары. В этом же слиянии он создал новую форму исламского гуманизма, который вдохновил миллионы людей, попавших под харизму необычного ораторского искусства Шариати. К началу 1970-х он привлекал тысячи и тысячи своих поклонников, и эти люди блокировали подступы к аудитории, где он выступал в Тегеране. Люди молча слушали его, стоя перед громкоговорителями, а лекции становились бестселлерами. Студенты и рабочие, представители религии и светские люди, мужчины и женщины – все они скоро выйдут на улицы, чтобы смести шахский режим. Особую роль в этом напоре надежды людей сыграл можно сказать единолично сам Шариати, который привнес новый дух в шиитский ислам.
В одной из своих прославленных лекций он восславлял Хусейна как величайшего образца мученичества. Своим отказом сотрудничать с режимом, молчать под давлением, и принимая все это как свою собственную смерть, Хусейн достиг «революции человеческого сознания», то есть такого уровня сознания, который вышел за рамки исторического места и времени, стал «вечным, невероятным явлением». Погружая своих слушателей в события седьмого века, в размышления Хусейна, он и не нуждался в возведении параллелей с событиями репрессивного шахского режима.
«Ничто не препятствовало Хусейну унаследовать эту власть, — говорил Али Шариати, — ни армия, ни оружие, ни богатство, ни власть, ни сила, ни организованное преследование. Ничего! На всех уровнях общества сидели Омейяды. Власть тирана, усиленная мечом, деньгами и обманом, покрывают общество пеленой удушающего молчания. Вся власть – в руках деспотичного правителя. Ценности насаждаются только режимом. Идеи и мысли контролируются посредниками режима. Мозги промыты, начинены и отравлены ложью, представленной во имя религии, и если ничто из этого не срабатывает, в игру вступает меч. Вот с этой силой Хусейн должен был столкнуться.
С этой силой должен был столкнуться человек, который воплощал собой уничтоженные режимом ценности, символ выброшенных режимом на свалку идеалов. Он выступает с пустыми руками. У него нет ничего. Имам Хусейн стоит между двумя ограничениями. Он не может молчать, но и не в силах бороться. В руках у него осталось лишь одно оружие – его собственная смерть. И если он не может победить врага, то, по меньшей мере, может обесчестить его ценою своей жизни. Если он не сможет вернуть себе власть, то, как минимум, может ее проклинать. Для Хусейна мученичество не является поражением, для него оно есть выбор. На пороге храма свободы он падет жертвой и этим одержит победу!»
Как утверждал Шариати, шахадат становился не только актом освидетельствования репрессивности, угнетения, коррупции и тирании власти. Мученичество Хусейна не является концом, а представляется началом, призывом к выступлению здесь и сейчас.
«Мученичество, — говорил Шариати, — это единственная в своем роде жизненная сила. Именно эта сила является источником света и тепла в этом мире. Именно она является источником движения, видения и надежды. Своей смертью мученик проклинает угнетателя, предусматривает принятие обязательств для угнетенного, в обледенелых сердцах людей восстанавливает кровопоток жизни и воскрешение».
И эта жертва приносится не только ради Ислама. Ее приносят ради всех народов во всем мире. Хусейн выступил свидетелем «всех угнетенных народов в истории». Он заявил о своем присутствии во всех войнах, сражениях и битвах за свободу во все времена и на всех землях. Он погиб в Карбале, чтобы мог быть воскрешен во всех поколениях и во всех эпохах».
Шариати умер в 1977 году, за два года до того, как в его студентов, выступающих против тирании на улицах и площадях, полетели пули шахского режима. Причиной смерти Шариати объявили сердечный приступ. Он умер спустя три недели после своей ссылки в Англию. Одни утверждали, что неоднократные аресты и допросы шахской охранки наложили свой отпечаток, другие называли причиной подкожный укол и введение яда, убийство в стиле врача Муавийи Ибн Утала, практиковавшего четырнадцать столетий тому назад. Так или иначе, шах опоздал. Шариати сумел трансформировать образ Хусейна и его гибель в Карбале в революционный призыв.
На протяжении веков мученичество Хусейна станет центральной темой в шиитском Исламе, символом вечной борьбы между добром и злом, но Шариати поднял эту тему на качественно новый уровень богословия освобождения. Он преобразовал Ашуру, десятый день месяца мухаррам, из траура и скорби по убиенным в праздник надежды и подвижничества. Карбала больше не олицетворялся репрессиями, город становился вдохновляющим порывом к восстанию против тирании. Прославленный призыв Шариати к действию становился новым призывом шиизма, поддержанным молодыми революционерами на улицах Тегерана, стойко стоящими перед пулями войск иранского шаха: «Наш каждый день – Ашура, нам вся земля – Карбала».
И если Хусейн был полон решимости пойти на мученическую смерть, Хурр был не из тех, кто мог пойти на поводу. Он стал перед страшной дилеммой: с одной стороны он получил приказ от Убайдуллы, с другой стороны он был полон уважения к Хусейну. Ведь перед ним стоял последний свидетель той сцены, когда Пророк собрал свой дом под своей плащаницей. Перед Хурром стоял внук Пророка, его плоть и кровь. Если Хурр преградит ему путь в Куфу, никто не станет наступать на Хусейна.
Именно Хусейн разрешил дилемму Хурра: он решил изменить направление своего похода, но не назад в Аравию, и не на Куфу, а просто на север. Хусейн решил повести свой небольшой караван вдоль отвесного берега над огромной долиной, образованной Евфратом и Тигром. Хурр и его люди поскакали рядом, но не как конвой, а скорей, как охрана. На закате, караван с измученными усталостью и жаждой женщинами и детьми решили разбить лагерь. Хусейн повелел возвести шатры под отвесным берегом, с видом на орошаемые притоком Евфрата поля и сады. Была среда, первое число месяца мухаррам. Здесь они и остались, им не суждено было двигаться дальше. В этом месте и встретились Хусейн и его предназначение.
Не прошло и двух дней, как этот маленький караван окружило войско. Когда до Убайдуллы дошли вести, что Хурр не только не арестовал Хусейна, а дозволил ему пойти дальше, он послал ни много ни мало четырехтысячное войско из всадников и лучников под командованием известного своей безжалостностью полководца. Если Хурр не смог выполнить поручение, то этот человек был способен на это.
Звали его Шимр. Этому имени суждено будет жить в анналах шиизма наряду с бесславным рядом таких деятелей как Муавийа, Йазид и Убайдулла. Приказ Шимра был ясен. Окружить лагерь, отрезать все подступы к воде. В эту страшную, изнурительную жару ни одна капля воды не должна была достичь лагеря Хусейна. Жажда заставит Хусейна стать на колени.
Итак, четыре тысячи вымуштрованных воинов против семидесяти двух обреченных людей. Хусейна вынудили на этот шаг. В этот миг, когда он достиг своего конечного предназначения, он и все те, кто был с ним, сделают шаг из ограниченной временем истории в бессмертное царство героев и святых.
И те, кто выжил, и те, кто осадил лагерь, рассказывали в своих воспоминаниях о последующих семи днях. Они раскрывали почти величественный ряд событий, словно история эта разыгрывалась на значительно большей сцене, чем обездоленный участок песка и камня. Даже во время беседы свидетелей, оставалось ощущение святости, с которой ведали они об этих событиях, все истории теряли узы гравитации и медленно превращались в легенды. Пока Шимр и его воины ждали момента, когда жажда сделает свое дело, ограничиваясь лишь несколькими стычками с воинами Хусейна, создавались бессмертные воспоминания. Один за другим появлялись знаковые картины шиизма.
Одна история была про племянника Хусейна Касема, который был женат на дочери Хусейна, то бишь, на своей двоюродной сестре, в этом осажденном лагере. Зная, что их ожидает, эта пара праздновала победу жизни над смертью, будущего над прошлым. Но браку не суждено было сбыться. Не успела церемония завершиться, как Касема вызвали на поединок с врагом. То был днем его свадьбы. Он не мог отказать и вышел в свадебной тунике из шатра навстречу воинам Шимра.
Как вспоминали воины Шимра, нас было десять и все на конях, а этот юноша весь в белом вышел против нас с мечом в руках. Мы на конях окружили его и гарцевали вокруг него, а он нервно оборачивался вокруг. Я увидел два жемчуга, свисающих с мочек Касема и качающихся в ответ на его движения. В одно из мгновений жемчуги перестали качаться. Жених пал от удара меча и все грезы брачной ночи превратились в прах.
На шлеме Аббаса, сводного брата Хусейна, красовались два пера, они олицетворяли собой бесстрашие воина. Аббас не мог выдержать криков жаждущих детей и смог пробиться через шеренги противника к реке. Наполнив козью шкуру водой, он попал в засаду на обратном пути. Он боролся до последних сил с врагом, когда ударом меча ему отрубили руку. Глядя на истекающее кровью предплечье, он улыбнулся: «Вот почему Бог наградил нас двумя руками», и продолжил драться другой рукой. При этом он в зубах сжимал края козьей шкуры. Когда ему отрубили другую руку, никакая доблесть уже не могла спасти его. Меч, пронзивший сердце храброго воина, проткнула и шкуру, и покрасневшая от крови вода обагрила собой песчаную землю.
Среди осажденных был старший сын Хусейна – Али Акбар. Он был еще подростком, совсем юным пареньком. Но, несмотря на это, он попросился на поединок с врагом, только чтобы погибнуть как воин, а не от жажды. «Супротив нас стоял юноша с ликом подобным полумесяцу, — вспоминал один из окруживших его воинов. – Ремешок одной из сандалий, не могу вспомнить какой, правой или левой, был порван. Думаю, все-таки, левой».
Али Акбара быстро зарубили. Хусейн «пал как ястреб», чтобы прижать к груди умирающего сына. На шиитских плакатах так они и изображены, отец и сын. Позднее подобным образом изобразят
Мугтаду Садра, командующего армией Махди, обнимающего тело своего отца, Мухаммед Сади Ас-Садра, почитаемого священнослужителя, убитого вместе с двумя старшими сыновьями режимом Саддама в 1998 году.
Вероятно, самой знаковой сценой являлась сцена младенца Хусейна. Ему было три месяца от роду. Он был так слаб от обезвоживания, что не мог даже плакать. В отчаянии Хусейн сам вышел из шатра в руках с младенцем, чтобы все враги могли увидеть его. Дрогнувшим, изнуренным от жажды голосом он молил воинов Шимра дать возможность детям испить водицы. Единственным ответом была стрела, пронзившая шею младенца.
Кровь младенца капала сквозь пальцы отца на землю. И пока эти капли орошали землю, отец молил Бога о мести. Истории эти пересказывают из поколения в поколение, порой привнеся в них свою логику. Утверждают, что Хусейн молил бога не о мести, а о милости. «Бог мой, — говорил он, — будь моим свидетелем, прими эту жертву!» В ответ кровь младенца, преодолевая силу тяжести, устремлялась ввысь и более не возвращалась на землю.
Настал вечер Ашуры, десятого дня месяца мухаррам, заключительного дня всей трагедии. Этот день подобен последней вечере у христиан. Хусейн молил оставшихся в живых воинов поикнуть его, оставить его наедине с судьбой. «Я освобождаю вас от уз присяги верности мне, — говорил он, — и нет на вас больше бремени. Возвращайтесь домой немедленно, под прикрытием мрака. Воспользуйтесь покровом ночи и спасайтесь на верблюдах! Людям Йазида нужен только я. Если они возьмут меня, они не станут вас преследовать. Молю вас, возвращайтесь в свои дома к своим семьям».
Но они остались. Изможденные, со спекшими от жажды губами, с изнуренными и огрубевшими голосами они поклялись никогда не покидать Хусейна. «Клянусь Богом, — сказал один из них, — если бы я знал, что меня сожгут живьем, а пепел разбросают вокруг, а после возрождения все это случится тысячу раз, даже в этом случае я никогда не покину вас. Как же я могу сделать это сейчас, когда передо мной лишь одиночная смерть?»
«Тогда призовите Бога, просите у него прощения, — сказал Хусейн. – Завтра настанет наш последний день». И далее он добавил известную исламскую фразу, которой часто пользуются мусульмане перед смертью: «Мы принадлежим Богу, к Нему и возвратимся».
Заключительная ночь казалась долгой. Она была ночью молитв и приготовлений. Хусейн снял с себя кольчугу и надел простое белое бесшовное одеяние – плащаницу. Он надушил себя и своих воинов миррой. Все вмиг поняли, что все эти приготовления делаются ровно так, как обычно мусульмане готовят тела умерших к смерти.
«Слезы текли из глаз, а я пыталась как-то избавиться от них, — вспоминала одна из дочерей Хусейна. – Я молчала и знала, что к нам приближается несчастье».
Слезы заразительны, почти физически. Будь в кинотеатре или в реальной жизни люди отбиваются от слез сочувствия, а затем обнаруживают, что их зрение было размыто, а бой уже проигран.
Шииты не борются со своими слезами. Напротив, они поощряют их. Горе и печаль являются для них признаками глубокой веры, явным выражением не только искупления и ужаса, но и постоянной убежденности в том, что слезы исчислимы, что у них есть цель.
Все эти десять дней, ведущих к Ашуре, каждая деталь трагедии, случившейся 1400 лет тому назад в Карбале, вспоминается и восстанавливается шиитами. Столь важная история вживую сохраняется год за годом, век за веком, и не на основе веления или приказа, а просто на основе памяти, обладающей столь страстной силой, на основе повторов и восстановления.
Каждый год разыгрывается тазия, сцены о страстях – их так много, и разыгрывают их на столь многочисленных «подмостках», что Страсти Христовы, разыгрываемые в баварском городке Обераммгау, являются лишь бледным отражением шиитского представления.
Темп почти величественен, диалоги и словесные выступления превосходят простой обмен фразами, и вряд ли какое-либо бродвейское или вест-эндского выступление может потрясти аудиторию, как это делают шиитские выступления. Каждый выход на сцену Йазида, Убайдуллы или Шимра в черном сопровождается шипением и гулом неодобрения. Юноша-молодожен прощается со своей целомудренной невестой и уходит на верную смерть. Над этой сценой многие зрители плачут. Хусейн держит своего младенца перед врагом, люди вокруг бьют себя в грудь, тихо вопят, словно подави они свои рыдания и не будет трагедии.
Кульминация этого представления, этих Страстей настает не в тот момент, когда Хусейна убивают, а тогда, когда он надевает белую плащаницу. Интересно то, что предыдущие сцены имеют сильное впечатление на западного зрителя, а эту сцену он ощущает не столь чувственно. Для шиитов же она самая невыносимая, самая трагическая. Эта сцена олицетворяет собой пример спокойствия перед лицом смерти, добровольным самопожертвованием.
Все первые десять дней месяца мухаррам, завершающих ашурой, ведут именно к этому моменту. Мужчины собираются в хусейниййе – специальном зале, где ведают историю Карбалы, и дают там волю слезам, размышлениям, скорби и медитации. Женщины собираются в других домах, где строят свадебный навес для дочери Хумейна и ее нареченного Касема, украшивают навес шелковыми лентами, сыпят на пол лепестки роз, создают брачное ложе, которому никогда не стать им. Они растягивают небольшую колыбель для трехмесячного сына Хусейна, заполняют ее конфетами, игрушками. Женщины молят Хусейна ходатайствовать перед Всевышним за них, за их детей и уберечь последних от наркотиков и насилия, любых других жизненных искушений и опасностей. Женщины плачут, бьют себе в грудь, по щекам, и напевают: «Хусейн, Хусейн, Хусейн, Хусейн!» все быстрей и быстрей, пока силы не покидают их.
Кульминация настает на десятый день, в день прощальных церемоний. Мужчины начинают шествие сотнями в деревнях, тысячами и десятками тысяч в городах. Целые группы мужчин одновременно бьют себя в грудь, их руки сжаты в кулак. Одновременные удары кулаком в грудь целых групп мужчин вызывают приглушенный звук. И с каждым шагом, с каждым ударом нарастающе звучат знаменитые: Шах Хусейн, Вах Хусейн… .
Даже если один человек будет бить себя в грудь и восклицать «Шах Хусейн, Вах Хусейн», это пробирает человека, что говорить о шуме многотысячной толпы, который можно услышать за много миль, шум громкий, как звон соборного колокола на Пасху, шум страшный от того, что исходит от плоти человеческой.
Есть и такие, которые заходят далеко – бьют себя не кулаками, а цепями. На кончике цепи подвешивают небольшие лезвии. Они бьют себя по спине, то через правое, то через левое плечо, до тех пор, пока спины не станут полностью окровавленными. Находятся и такие, которые пользуются ножами, делают порезы на лбу. Через эти порезы вниз по лицу течет кровь, которая перемешивается со слезами. Под этим зрелищем не устоит даже самый хладнокровный свидетель, его охватит ужас.
На протяжении всей процессии люди несут плакаты, большие, украшенные цветами, зеленые и черные шелковые знамена – зеленый цвет – это цвет Ислама, черный цвет – это цвет траура по убиенным.
На некоторых плакатах изображен Хусейн с кефиййей, ниспадающей до плеч, на других сцены из Ашуры. Там показывают склоненную назад голову Хусейна, кровь на его лбу, уста в предсмертной агонии. Показывают голову Хусейну, словно плавающую в пространстве, голову, нанизанную на копье.
И в центре каждой процессии ведут белую лошадь без всадника, лошадь Хусейна с пустым седлом.
Солнце неумолимо взошло в утро десятого числа месяца мухаррам, то бишь, 10 октября 680 года. Как только солнце набрало необходимую высоту над горизонтом и тепло, последний из семидесяти двух воинов Хусейна вышел на поединок с окружившим лагерь войском. Ко времени, когда Хусейн остался один в своем лагере, солнце уже стояло высоко в небе.
Он попрощался с женщинами из своего рода, вскочил на своего скакуна, которого нарек именем Лахик, Преследователь, и выехал из лагеря навстречу своей судьбе. Он наступал на вражеские шеренги и тучи стрел летели в него. Стрелы усеяли бока лошади Хусейна, но он все еще держался на ней. Он рубил своим мечом влево и вправо. Ему было нипочем, что он, один, боролся с четырехтысячным войском противника. «Клянусь Богом, я никогда не видел его таким, — вспоминал один из людей Шимра. — Пешие воины бежали от него, как козы бегут от волка». Так не могло продолжаться долго. «Чего вы ждете?»- кричал Шимр своим воинам. – Вы, сыны отцов, мочащихся с обоих концов! Вы сыны отцов, мочащихся с обоих концов! Убейте его, или пусть ваши матери погибнут от ваших же рук!» Одна из стрел попала в плечо Хусейна, и он упал с коня. Воины Шимра столпились над ним, нанося ему тридцать три удара кинжалом и один удар мечом. Но и это они сочли недостаточным. Словно пытаясь скрыть улики, они начали втаптывать безжизненное тело внука Пророка, последнего из пяти человек, кого Пророк взял под свою плащаницу, в пыль Карбалы.
В тот момент, то, что сунниты считают историей, стала для шиитов священной, аура святости охватит воспоминания о том, что случилось впоследствии. В ранних источниках отсутствуют сведения о трехлетней дочери Хусейна Сукайне, которая бродила по полю боя; там не рассказывают о слезах, вытекающих из глаз скакуна Хусейна и о внезапно появившихся двух белых голубях. Но кто может удержать миллионы шиитов, для которых Ашура – это то, что определяет их? В Страстях Хусейна, как и Страстях Христовых, подробностями стала обрастать история подобной глубины и масштабов.
Пройдет время, и те, кто помнит, начнут говорить о том, как Лахик, этот самый доблестный скакун из всех арабских скакунов, склонится и окунет свой лоб в кровь своего хозяина, а затем вернется в женский шатер. С глаз скакуна начнут вытекать слезы, и он начнет биться головой об землю, выражая этим скорбь по Хусейну. Они расскажут о двух белых голубях, невесть откуда прилетевших и макнувших крылья свои в кровь Хусейна, а затем взявших курс на юг, сначала в Медину, а потом в Мекку, с тем чтобы их увидели там и прознали о событиях, и чтобы раздался плач скорби. Они поведают,как трехлетняя Сукайна бродила по полю боя в поисках своего отца, и посреди окровавленных тел горько оплакивала его.
Со временем не имело значения, реально ли Аббас дрался с врагом одной рукой, реально ли конь плакал или голуби прилетали с небес. Вера и потребность подтверждали это. Истории становились истинными как неопровержимый факт, если не более, ибо смысл этих событий был очень глубок. Как и смерть Христа, смерть Хусейна вышла за рамки истории и перешла в метаисторию. История эта вошла в сферу веры и вдохновения, эмоциональной и религиозной страсти.
Люди Шимра отрезали Хусейну и его семидесяти воинам головы. Большую часть отрезанных голов они погрузили в мешки, которые повесили на шеи своих лошадей. Каждая из голов отныне становилась доказательством, и сулило вознаграждение от Убайдуллы в Куфе. Голову Хусейна выделили особо. Шимр повелел нанизать ее на копье и нести как трофей перед войском. В Сиффине таким образом был осквернен Коран, в Карбале сотворили то же самое с Хусейном.
Шимр оставил тела убитых на съедение гиен и волков. Женщин и детей он заковал в цепи и повел их в Куфу, прямо сзади головы Хусейна.
Убайдулла, посмеиваясь, смотрел на то, как воины вываливали головы поверженных воинов на каменный пол перед его троном. Он даже ткнул своей тростью одну из голов и заставил ее покатиться по каменным плиткам. При виде этого один из пожилых свидетелей не выдержал, невзирая на опасность. «Побойся Бога, убери свою трость, — воскликнул он. – Как часто я видел, как Посланник Бога целовал эту голову, которую ты оскверняешь!». Весь в слезах он хромая направился к выходу из зала, когда стражники задержали его. И здесь старик не выдержал и воскликнул толпе, собравшейся у дворца: «Один раб дал власть другому рабу, обеспечив народ наследством. Вы, арабы, после сегодняшнего дня рабы. Вы убили сына Фатимы по приказу ублюдка-правителя. Вы приняли стыд и унижение. Да разрушится жизнь тех, кто принимает унижение».
Злость и недовольство старика проникли в сердца людей. Еще не прошло пятидесяти лет со дня смерти Пророка, как людей из его рода стали убивать, а женщин брать в неволю. Чувство горького стыда распространялось по всей Исламской империи, и род Мухаммеда стали звать новым именем: Байт-аль-Ахзан, Обитель Горя. Постыдное, бесславное убийство в пустыне, как и не менее постыдное убийство на кресте шестьсот лет тому назад, станет не концом, а только началом.

Назад След.

%d такие блоггеры, как: