«После Пророка» Часть1. Глава 2

ЧАСТЬ 1 МУХАММЕД

Глава 2

То было не ожерельем в его современном понимании, а лишь нитью, на которую были нанизаны бисера. Я не знаю, из чего были сделаны эти бисера, из агата, коралла, а может быть, еще проще, из простых ракушек, Аиша никогда не уточняла на сей счет. Она вообще отмахивалась, когда речь заходила об этом ожерелье, словно эти подробности и вовсе не интересовали ее. Не знаю, может быть, она была права. Ведь достаточно было только того, что такие ожерелья носили юные девушки, и что оно было дороже все алмазных ожерелий только тем, что его подарил Аише сам Пророк в день их свадьбы.
Потеря ожерелья и последующий скандал известен под названием случая с ожерельем — вот так, в простонародье, прозвали это событие. Он передавался из уст в уста, ибо тогда еще не было печатных станков, а грамотность слыла достоянием лишь немногих. Ахл-аль-Киса («Обладатели священного покрывала»), хадис о пере и бумаге, сражение верблюдов, тайное письмо, ночь стонов – вот на таких событиях и построена история раннего Ислама. Случай с ожерельем тоже входит в их число, что и понятно, но он отличается от всех других яркими, интимными подробностями. В течение первого столетия своего существования Ислама эти истории отражались не на страницах книг, а передавались устами тех, кто пересказывал эти истории, жили в сердцах и памяти тех, кто слышал о них и хранил их в своих воспоминаниях, чтобы передать их будущим поколениям. И несмотря на то, что прошло много лет, эти рассказы сохраняли в себе присущее им воздействие. То было исходным материалом для ранних исламских историков, странствующих по просторам Ближнего Востока и собиравших по крупицам воспоминания очевидцев. Особое внимание историки обращали на источники этих воспоминаний, они внимательно выстраивали цепь, по которой очевидцы и свидетели передавали из уст в уста свои воспоминания. Эту цепь назвают иснад. Каждое событие предваряется примерно следующей фразой: «Поведал мне С, которому рассказал В, которому передал А, который был свидетелем этого события».
Именно этим методом пользовался Ибн Исхак, когда писал биографию Мухаммеда, Абу Джафар аль-Табари в своей непререкаемой истории раннего Ислама, написанной в тридцати девяти томах, переведенных на английский язык, Ибн Саад в своей великолепном сборнике коротких рассказов и аль-Балазури в «Родословии знатных». Этот процесс необычайно открытый, он позволяет наблюдать за ходом передачи сведений и знаний и установления фактов, процесс в стиле «Расемон» (фильм Акиро Куросавы, где впервые в кинематографе одно и то же событие было передано в шести интерпетациях, то есть показано с точки зрения шести персонажей – прим.перев.), который достоин уважения только из-за того, что допускает наличие нескольких взглядов на одно и то же событие, даже если они немного отличаются друг от друга.
Несмотря на то, что Аль-Табари был суннитом, написанная им история раннего Ислама признана даже шиитами. Объемистость и обстоятельность этой книги являются неотъемлемыми элементами метода автора. Он говорит об одних и тех же событиях вновь и вновь, почти навязчиво, устами разных людей, разнящиеся варианты перекрывают друг друга и расходятся в том, что нам кажется удивительно постмодернистским веянием. Аль-Табари прекрасно понимал, что правда в устах человека субъективна. Каждый из нас в какой-то степени искажает правду. И если нужно получить объективную картину произошедшего, надо собрать воедино все воспоминания об этом случае. Вот почему он заключает все собранные версии знаменитой фразой: Только Богу Одному доподлинно все известно.
Читая эти голоса седьмого века, ты ощущаешь себя среди сплетен обширной пустыни, густой паутины информации, бросающей вызов ограниченности пространства и времени. Поскольку они рассказывают нам о том, что видели или слышали, что один сказал, и как другой ответил, их язык иногда поражает нас своей лаконичностью, что вовсе не присуща обычной истории. В их пересказах присутствует привкус жизненной энергии, реальных людей, живших в ту потрясающую в буквальном смысле эпоху, в той культурной среде, где язык проклятий был столь же развит и богат, как и язык благословений. И в самом деле, и проклятия, и благословения заняли особое место в том событии, которому суждено было случиться.
Мухаммед, который стремился объединить разрозненные племена Аравии под единым знаменем Ислама, проводил военную кампанию. Как правило, эти полномасштабные экспедиции занимали недели или даже месяцы в ту эпоху, и обычно он брал в них как минимум одну из своих жен. Никто из жен так не стремилась поехать в такие экспедиции, как Аиша. Для энергичной девушки, горожанки, эти путешествия были истинно захватывающим развлечением. Медина тогда не была городом в том понимании, в котором мы сегодня его представляем. Пристанище Пророка являлось скоплением деревушек, в каждой из которых проживало одно племя. Каждое племя располагало свои жилища вокруг укрепленной усадьбы. Такая конфигурация Медина выглядела довольно урбанистичным для кочевников, которые тосковали по своему прошлому. Длинные стихи чествовали чистоту пустыни, смягчали ее суровость мыслью о духовном благородстве, потерянном в удобствах оседлой жизни.
Для Аиши такие поездки были сплошной романтикой. Она получала неимоверное удовольствие, когда выезжала из зеленой полосы Медины и попадала в изрезанное, негостеприимное окружение гор, которые словно непроходимые чудища разделяли Медину от центральной и северной части Аравийского полуострова. Они прозвали его Хиджаз, что означает «барьер». После Хиджаза на 700 милей простиралась сухая степь, пока земля вдруг начинала погружаться в пышный речной бассейн, известный под названием аль-Ирак, что с персидского означает низменность.
То было шансом для Аиши открыть для себя сказочную чистоту пустыни, посмаковать каждую деталь, любоваться, как это делали ведущие их проводники, ключами, бьющими глубоко в расщелинах горных скал, прорытыми колодцами, каждой низиной, где внезапные зимние дожди образовывали половодья, которые в течение нескольких дней исчезали. Этим проводникам не нужны были карты, компасы, они все держали в своей памяти. Они были гуру путешествий.
Сидя в хауде на горбу верблюда, а хаудой называли корзинки из тростника с навесом, она смотрела на стада верблюдов и табуны лошадей, на финиковые пальма оазисов Хайбара и Фадаки, расположенные изумрудной цепочкой в ветреных долинах, на золотые и серебряные рудники, добывающие большую часть богатств Хиджаза, на бедуинских воинов отдаленных племен, которые были так романтичны взору этой городской девчонки. Она наблюдала и слушала затянувшиеся переговоры с племенами, которые сопротивлялись и не хотели признавать Мухаммеда и ислам, надеясь на мирный исход. Она могла надеяться и на то, что переговоры прекратятся, и единственным выбором станет меч, и мир вокруг нее перейдет к решительным действиям, а голоса мужчин дорастут до хрипоты, раздадутся кличи, воздух заполнит лязг оружий и едкий запах крови. Именно во время таких путешествий она впервые познакомилась с боевыми кличами, которыми можно было подстегнуть из тыла мужчин к боевым действиям. Женщины Аравии седьмого века не были «божьими коровками», и меньше всех на это имя претендовала сама Аиша, известная своим острым языком и пронзительным умом. Она научилась проклинать врага, восхвалять мужество своих сторонников, призывать свое окружение к совершению новых подвигов. Она вспомнит все это годы спустя, в гуще боя, когда воины будут готовы отдать за нее жизнь. Она знала, что ее брань устрашает людей, мощный и жуткий голос Аиши приобретала пронзающую окружавших ее воинов тональность, которой она была известна, по которой можно было безошибочно установить ее владелицу. На этот раз язык и ум этой девочки ее подвели.
Стемнело, когда караван решил остановиться и разбить лагерь перед последним броском в Медину, который удобней было бы совершить в ранние предрассветные часы. В прохладную пору Аиша отошла от лагеря примерно на сто ярдов, чтобы испражниться за удлиненным кустарником ракитника, как это обычно делают женщины, когда путешествуют по пустыне и ищут приватное место для этого. Она вернулась к верблюду, когда караван собирался отправиться, и уселась в свою хауду. Усевшись, она прикоснулась рукой к шее и обнаружила отсутствие ожерелья, подарка Мухаммеда. Сердце екнуло у Аиши.
Она поняла, что случилось. Нить, зацепившаяся за колючий кустарник, оборвалась, и бусинки незаметно рассыпались по песку. Но если это случилось там, у того куста ракитника, то почему бы не попытаться найти это ожерелье. Никого не предупредив, она соскользнула из корзины вниз и отправилась на поиски ожерелья.
Даже для молодецки настроенного, целеустремленного человека потребуется больше времени найти бусинки в сумерках пустынной ночи, чем время, за которое вознамерилась найти их эта девочка. В сумерках кустарники все одинаковы. Когда она нашла тот самый кустарник, она опустилась на колени и, пропуская между пальцев песок с грудой мертвых опавших игл, она начала находить те самые бусинки. Вскоре она их собрала в связанный узлом подол своего халата и торжествующей походкой возвратилась в лагерь. Но не тут-то было! Каравана на месте не было. Осталась Аиша одна посреди пустыни. И до сей части случившегося вопросов, вроде, нет. Ее эфиопская рабыня видела, как она влезает в хауду. Но никто не видел, как она незаметно выскользнула из нее. Все думали, что она находится в хауде, и так как навес со всех сторон был задернут, все посчитали, что Аиша не хочет, чтобы ее побеспокоили. Так и двинулись в путь. Зато появляются вопросы к последующей части этого события. Что же случилось потом? А для многих вопрос стоял иначе: а чего же не было потом?
Аиша не стала бежать за караваном, даже, несмотря на то, что след каравана отчетливо виднелся на песке. Она даже не дернулась, хотя по всем меркам караван не должен был далеко уйти. Нагруженные добром верблюды, как правило, шагают медленной поступью. Ей было просто догнать караван в пешем порядке, особенно в самую рань, когда солнце еще не успело припечь, когда прохлада пустынной ночи еще висела в воздухе, когда воздух еще сохранял свою бодрость и свежесть — вопрос времени и не более того. Вместо этого она по своим собственным словам закуталась в свой халат, легла там, где стояла, уверившись в то, что все равно узнав о пропаже они вернутся.
О том, что ее отсутствие может пройти незамеченным, Аиша вообще не думала. Она считала, что караван обнаружит ее отсутствие и направит за ней отряд. Как жена Пророка, она обладала привилегированным положением. Ожидать от нее того, что она начнет бежать за караваном, пытаясь настигнуть его, это ожидать обычной реакции простой девочки. Но она ведь не было простой, она была исключительной, и всю жизнь свою твердила об этом окружающим.
Для начала, исключительным она называла свой возраст, когда она вступила в брак с Мухаммедом. Аиша была почти ребенком, и как она утверждает, стала женой Пророка в шесть лет. А в девять лет по ее словам они сыграли свадьбу. Это может показаться маловероятным, но мало кто осмеливался спорить с ней об этом. Вообще, с ней старались не спорить. Много лет спустя один из прославленных халифов как-то скажет: «Не было того, о котором я не хотел бы говорить, а она хотела, и наоборот, о котором я хотел бы говорить, но она не хотела».
Аиша, действительно, вышла замуж очень рано, и другие это отмечали в тот период. Последние факты говорят о том, что ее обручили в девять лет, а в двенадцать она вышла замуж, ибо закон был таков, что девочки могут выйти замуж только после полового созревания. Тем не менее замужество в обычном возрасте делали Аишу обычной девочкой той поры, но быть обычной ей всегда не хотелось, она хотела быть иной.
К концу своей жизни, которая была завидно долгой по сравнению с другими действующими лицами этой истории, ибо она пережила их всех, она напоминала каждому, кто слушал ее, что она обладала другими качествами: она была не только самой молодой женой Мухаммеда, но также самой чистой, единственной, которая не была разведенной или вдовой, она была девственницей при браке. И самое важное, она была самой любимой женой Мухаммеда.
Хумайра, «моя рыженькая», так он называл ее, хотя она была по рождению не рыжей. Если бы она была рыжеволосой, то это привело бы ко многим перетолкам в темноволосой Аравии. На самом деле она сама, никогда не стыдясь своих слов, говорила бы много об этом. Но двойная порция хны сделали ее волосы темно рыжими, и в этом была ее цель – выделяться среди всех, подчеркнуть свое отличие.
Она была первой из девяти жен Мухаммеда, на которой он женился после смерти Хадиджы. Предложение шло от ее отца, близкого и старейшего друга Мухаммеда Абу Бекра. Абу Бекр, чтобы отвлечь Мухаммеда от траура, сделал такое предложение. Легко понять почему. Смелая и неугомонная Аиша могла бы его вернуть к жизни. По ее рассказам, она дразнила его, смеялась над ним, и это сходило ей с рук, и вместе с тем за это ее любили. Мухаммеду, казалось, нравилось девичье озорство. Он словно любящий отец смотрел на избалованную дочь и был очарован ее шаловливостью и обаянием.
Она, должно быть, была как обаятельной, так и определенно нахальной девочкой. Порой обаяние исчерпывает себя, по меньшей мере, в наше время это сплошь и рядом имеет место. Позже, когда Аиша рассказывала о своем браке, она подчеркивала свое влияние и боевой настрой, но в ее рассказах также присутствовала та самая грань, чувство девушки, чтобы ее не перехитрили и не обошли, или ощущение человека, который так легко переходит от боевитости к низости.
Однажды Мухаммед потратил много времени, чтобы Аиша поладила с его другой женой, которая готовила «медовый напиток» для него – это, вроде, арабских сливок, изготовленных из густо взбитых яичных белков, меда и козьего молока — к этому напитку Мухаммед испытывал слабость. Когда он явился к ней в комнату и сказал ей, почему он задержался, она сделала гримасу, и зная, что Мухаммеду не нравится неприятный запах изо рта, поморщила нос. «Пчелы, собравшие этот мед, видать наелись полыни», — отметила она и была вознаграждена. Когда Мухаммеду в следующий раз преподнесли этот медовый напиток, он вежливо от него отказался.
В другой раз она пошла еще дальше. Однажды Мухаммед захотел заключить альянс с основным христианским племенем, принявшим Ислам, и собирался жениться на дочери предводителя племени, девушке, известной в округе своей красотой. Когда невесту привезли в Медину, Аиша добровольно захотела помочь ей в свадебных делах, и под видом заботы о ней она дала совет невесте. Чтобы Мухаммед еще больше полюбил ее в свадебную ночь, Аиша научила невесту сопротивляться мужу и произнести следующие слова: «Аузу биллахи минке», что означает «Ищу убежища у Аллаха от тебя». Новая невеста не понимала смысла этих слов, а ведь этой фразой аннулируется брак. И когда она в брачную ночь произнесла эти слова, Мухаммед встал с постели и покинул ее. А на следующий день ее отправили к отцу.
Короче, Аиша привыкла вершать все по-своему. Поэтому, когда ее забыли в пустыне, она не стала искать альтернатив. И когда солнце поднялось высоко над головой, она чуть запаниковав, нашла себе место под тощей акацией. Тень деревца становилась все короче и короче, но никто не приходил. Она никогда бы не призналась бы в этом, даже самой себе. Да, она заблудилась. Да, за ней должны были кого-то послать. Ну не будет же Аиша, любимая жена Пророка, бежать за верблюдами, как простая пастушка. Это было бы для нее слишком унизительно.
Вскоре кто-то подошел к ней, один, без сопровождения, хотя она и ждала отряд. В действительности, караван никого не выслал на ее поиски, ибо никто, покуда караван не прибыл в Медину, покуда сотни верблюдов не были разгружены и не встали в свои стойла, покуда толпу воинов не встретили родные и близкие, и не знал, что она осталась в пустыне. А ее служанка подумала, что Аиша, тихо соскользнув с корзины, пошла проведать свою мать. Мухаммед был слишком занят, чтобы думать о ней. Все просто полагали, что она в Медине.
К счастью Аиши, а может быть к ее беде, некий молодой мединский воин задержался и ехал по пустыне в одиночку под жаром солнца, чтобы догнать свой караван. Вдруг он увидел девушку, лежащую под акацией.
Его звали Сафван, и в этом, Аиша поклялась, был акт рыцарства, чистого как пустыня, рыцарства. Он узнал ее, спешился, помог ей взобраться на верблюда и пешим ходом повел верблюда по горячим песками все 20 миль в Медину. Перед наступлением ночи все в Медине стали свидетелями, как жена Пророка часами позже после приезда основного каравана въезжает в Медину на верблюде, за узды которого держит красивый молодой воин.
Она, должно быть, почувствовала нечто неладное, когда испытала на себе полные удивления взгляды людей. Нужно было видеть, как они пятились назад, ни один из них так и не сказал: «Слава Богу, жива и здорова». Нужно было видеть, как они переглядывались друг с другом и бормотали про себя, когда она проезжала. Какая разница, как грациозно она сидела на верблюде Сафвана, как высоко держала голову и как пренебрежителен был ее взгляд, она, наверное, слышала, как стали метать языками жители, как дети побежали вперед и кричали это слово, и должно быть знала, что это слово означало.
Зрелище было уж слишком притягательным. Самая юная жена Пророка ехала наедине с мужчиной в расцвете сил, причем ехала через деревни, расположенные в долине Медины. В считанные часы слухи об этом событии заполонили оазис. Ожерелье? Да что вы! – начали кудахтать вокруг. А что можно ожидать от этой бездетной девушки, вышедшей замуж за человека, перевалившего пятый десяток лет? Весь день в пустыне с молодым воином? Почему это она вдруг села и стала ждать, когда могла побежать и настигнуть караван? А может это все было заранее подстроено? Любимая жена обманула Пророка?
Верили ли они в то, что говорили, не имело значения. Как и сегодня, в седьмом веке любой скандал имел свои последствия, особенно если он касался интимной сферы. Но что являлся более важным, скандал вторгался в существующую политическую расстановку сил в оазисе. То, что Сафван делал или не делал в пустыне, отходило на второй план. Речь шла о репутации Мухаммеда, о его политической позиции.
Любое пятно на Аише было пятном на ее роде. Но это пятно касалось двух самых близких к ней людей: человека, который отдал ее в жены, и человека, который взял ее в жены. Отец ее, Абу Бекр, был единственным спутником Мухаммеда в ту самую ночь, когда они под покровом ночи убежали из Мекки в Медину. И этот факт выделял Абу Бекра среди других мекканцев, превративших Медину в новый силовой центр Аравии. То, что мединцы называли мекканцев переселенцами (мухаджирами), говорило о том, что мединцы все еще считали их иноземцами. Их уважали, конечно, но не так радушно принимали. Над переселенцами витал дымок пораженцев, которые, потерпев поражение, прибыли в Медину, кое-как обустроились здесь, но все-таки были незваными гостями. Лишь те из мединцев, коих называли ансарами, то есть помощниками, были рады таким обстоятельствам. В политике Медины седьмого века, как и во всем мире сегодня, возникновение любой непристойности вызывает такое же отвращение, как сама непристойность.
Что о говорить о мединцах, даже среди переселенцев, мухаджиров, были такие, которые считали, что пора семью Абу-Бекра поставить на место, сбить с них спесь, а особенно с той молодой особы, возомнившей себя непревзойденной. Женщины ее ненавидели. Дочери Мухаммеда, не говоря уж о его других женах, просто изнывали от ее самолюбования. И вот, впервые, эта юная дева, столь напористая в своих рисовках, уверовавшая в свою исключительность, оказалась в таком неловком положении.
Несомненно, Аиша не была виновной в выдвинутых людской молвой обвинениях. Да, она была молода и упряма, но в политическом чутье ей нельзя было отказать. Рисковать всем своим положением, не говоря уже о положении своего отца, ради чего, баловства и шалости? Не могло быть и речи. Любимая жена Пророка общалась с простым воином, даже не из благородных кровей? Она даже в мыслях не смогла бы представить такого. Сафван вел себя так, как она и предполагала, благородно, словно рыцарь, подоспевший и вызволивший ее из беды. А все то, что потом наплели об этом, было чистой инсинуацией и клеветой. Как можно было даже подумать об этом?
Конечно, Мухаммед об этом не думал. Он просто сожалел о том, что по неосторожности оставил свою молодую жену в пустыне. Первым он отмел все слухи, он был убежден, что рано или поздно все эти слухи сами собой отойдут. Но в этом он жестоко ошибался, он просто недооценил настроения в оазисе.
На следующий день стихоплеты стали писать стишки. Они выполняли роль современных журналистов желтой прессы, авторов газетных колонок, блогеров, затейников. Разумеется, написанные ими стихи были вовсе не лирическими одами, а в большей степени традиционной формой арабской поэзии – сатирой. Приукрашивая сие событие всякого рода каламбурами и двойными смыслами, они неудержимо повторяли сплетни и наращивали силу последних даже больше, чем если бы эти сплетни просто распространялись в людской среде. Колючие рифмующиеся куплеты словно копья разили, словесные атаки имели сильное влияние в обществе, где союзы создавались на устных обещаниях и рукопожатии, а мужчинами считались люди, верные слову своему. Вскоре весь оазис погрузился в пыл глумящихся измышлений. У колодцев, в огородах, в финиковых садах, в гостиных домах и на рынках, в конюшнях, и даже в самой мечети, по всей долине Медины, люди смаковали в мельчайших реальных и воображаемых деталях, как и сейчас они делают, как и будут делать в будущем, все «вкусняшки» этого события.
Как можно было бы в этой ситуации не отреагировать на этот вопрос? И дело было не в том, что Аиша была невиновной, ее надо было считать невиновной. Он хорошо понимал, что его власть и полномочия распространяются только на Медину, он прекрасно знал, что Мекка, расположенная к югу от Медины, все еще оставалась оппозиционной, несмотря на два основных сражения, и последующий пятилетний мир. Тем временем эти сатирические стишки уже достигли Мекки, и мекканцы откровенно ликовали.
Мухаммед оказался в двойной ловушке. Если он развелся бы с Аишой, то это означало признание того, что его обманули. Если бы он ее принял обратной в свой дом, то это означало бы, что этот заботливый старик одурачен скользкими проделками жены. Любое решение подрывало не только авторитет Мухаммеда, но и устои ислама. Невероятно, но факт, судьба ислама зависела от репутации этой девушки.
Между тем он удалил Аишу из ее комнаты во дворе мечети и отправил ее в дом отца Абу Бекра. Там ее держали взаперти, подальше от любопытных глаз и ушей, под предлогом того, что она внезапно заболела, и чтобы поскорей выздороветь, лучше ей быть в доме родителей. На это сплетники не подкупились, никакая это не болезнь, просто она скрывалась там от стыда и срама.
Впервые в своей жизни, Аиша ничего не могла сказать, и как один из ранних историков Ислама заметил, «она говорила очень много», но толку не было. Она попыталась выразить негодование, показать раненную гордость, проявить ярость против клеветы, но ничто не возымело действия. Годами позже, когда речь заходила об этом случае, она называла Сафвана импотентом, который «никогда в своей жизни не касался женщин», бездоказательное заявление, ибо к тому времени Сафван был уже мертв, убит в одном из сражений, и посему не мог выступить в свою защиту.
Аиша оказалась в тяжелом положении. И в конце концов пришла к тому, к чему приходит любая девушка, она просто заплакала. И даже об этих слезах начали складывать сплетни, что также можно было объяснить теми обстоятельствами. Как она скажет позже: «Я проплакала две ночи и один день, мне казалось, что печень разорвётся от слез моих».
Вы можете сказать, что это был лишь случаем, пусть даже неприятным. Вы можете охарактеризовать этот случай, подобно многим консервативным мусульманским священнослужителям, как пример того, когда женщины не желают ограничиваться ведением домашнего хозяйства, а предпочитают играть активную роль в общественной жизни. Вы можете возразить и назвать все это старым приемом обвинения женщин в истории. Или же вы можете заявить, что проблемы, связанные с Аишей, были неизбежны, с учетом ее характера, и что самое главное, с учетом той ненависти, которая она испытывала к первой жене Мухаммеда.
Мухаммед женился впервые на богатой вдове-купчихе. Ей было сорок, ему двадцать пять. Хадиджа была именно той женщиной, которой он был верен в моногамном браке до самой ее смерти. Именно в ее руках он нашел приют и утешение от ужасов и страха откровения, именно ее голос заверил его и подтвердил чудодейственную обоснованность его миссии. Какая разница, сколько раз он после нее женится? Он будет лишен тех чувств, которых он испытывал к своей первой жене.
Как могла эта девчонка осквернять память об этой женщине? Но кто, как не она, могла бы воплотить в жизнь эту свою мечту?
«Я не ревновала Пророка ни к одной из его жен так, как ревновала его к Хадидже, хотя и не застала ее – Пророк так часто вспоминал ее», — скажет она много лет спустя. Сказанное было явной неправдой. Всякий раз, когда при ней упоминали красоту той или иной жены Пророка, Аиша бушевала. Но в центре ее ревностных чувств стояла фигура Хадиджи. Первая жена Мухаммеда была просто неприступной, ибо была мертвой на тот момент. Он все это прекрасно понимал. Однажды своими проказами Аиша зашла слишком далеко, осмелившись обратит ьсвой острый язык на Хадиджу. В тот же миг Мухаммед ее одернул. Казалось, что этим вопросом она хотела привлечь Мухаммеда к своей собственной красоте. Этот вопрос могла задать именно девушка, и только пожилая женщина могла вспомнить и сожалеть об этом вопросе много лет спустя. Юная Аиша так и спросила Мухаммеда: «Почему ты так часто вспоминаешь давно почившую беззубую старушку, когда Аллах дал тебе вместо нее нечто лучшее?»
Можно увидеть, как она кокетливо дразнила мужа, не ведая о воздействии этих слов. Но факт остается фактом, эта молодая и жизнерадостная девушка явно неуважительно относилась к старой умершей женщине. И если Аиша и думала, что могла получить преимущество над Хадиджой, ответ Мухаммеда остановил ее, сказав: «Поистине была она (и Пророк с похвалой отозвался о ней), и Бог дал мне от нее детей, и воздержал оное от других жен».
Вот так! Своими высказыванием Пророк не только превознес Хадиджу, запретив ее критиковать, но и поставил в вину Аиши ее бездетность. И хотя она была девственной невестой Пророка, в обществе, где женщина приобретает статус через материнство, этого было явно недостаточно, матерью она не была и никогда не будет. Не отсюда ли проистекает ее непреклонность, а, может, она всегда была такой целеустремленной? Одно могу сказать – именно это качество заставило ее полностью преобразиться. После смерти Пророка эта бездетная девушка наречет себя главой Матерей правоверных, именно так называли себя вдовы Мухаммеда. Она будет одной из тех, кто будет выступать и говорить за всех них, которая потом переименует себя в Мать правоверных, облечет себя властью, подтверждения которой будет добиваться у каждого правителя, и, надо сказать, влияние этой женщины так и осталось недооцененным. Бездетная мать стала матерью всех мусульман. Дерзкая, упрямая, откровенная даже в те моменты, когда это отражалась самым наихудшим образом на ней, Аиша стояла в центре этой истории и была способна заплести кознями любого человека, вошедшего в ее круг. Любого человека, кроме одного, и именно к этому человеку и направился Мухаммед за советом, как быть в этой истории с ожерельем.

Назад След.

%d такие блоггеры, как: